Михаил Шемякин: Мою натурщицу называли белой ведьмой. Очки шемякина


«В компании Hermes до сих пор хранятся мои колодки, они так и называются — шемякинские»

«Мода — это я» — мог бы сказать художник Шемякин. Его фуражка и галифе — ДНК петербургского стиля, как шарф Пиотровского и шляпа Боярского, именная «шемякинская» колодка хранится в доме Hermes, а сам мастер только что выпустил коллекцию ювелирных миниатюр с брендом Sasonko.

Мой отец, гвардии полковник, оказал на меня большое влияние в том, как нужно следить за своей одеждой. Он служил в кавалерии и во время Гражданской войны, и во время Великой Отечественной. Посылал своего адъютанта
в Грузию, чтобы тот оттуда привозил сапоги, сшитые так, как хотелось отцу: с квадратным носком, из специально обработанной кожи. У него был свой портной, который обязательно подгонял по фигуре выданную форму. Кабардинцы, а отец принадлежал именно к этому народу, как и все представители Северного Кавказа, очень тщательно работают над своим обликом — не в силу того, что они пижоны или хотят создать какую-то моду. Просто во время боевых действий каждый сантиметр в одежде и обуви важен, и не случайно все мелочи и детали продумывались столетиями.

Мама была актрисой из старинной дворянской семьи, и покорить ее сердце было очень сложно, но отец смог это сделать благодаря своей элегантности. Мое детство прошло в ГДР, где в Западной группе войск служил отец. В то время у меня и моих сверстников не было никаких особых размышлений об одежде, как у сегодняшних детей. Мы вырастали с определенным взглядом на жизнь: хотели быть очень сильными, и все, что было связано с расслабленностью или с чрезмерным вниманием к внешнему виду, в нашем мальчишеском кругу презиралось. А после просмотра фильма «Остров сокровищ» мы вбили себе в голову, что должны обязательно стать пиратами, — так нашим идеалом стал Джон Сильвер. Мы нашли себе тельняшки, сделали флаг Веселого Роджера с черепом и костями, выучили песни, которые нашли в каких-то книжках, и распевали их по вечерам. Очень жалели о том, что у нас два глаза, а не один, потому что пиратская повязочка казалась нам верхом совершенства, лучшим дизайном.

Когда в возрасте четырнадцати лет я переехал с родителями в Ленинград, у нас, у мальчишек, был такой идеал: кепка, нахлобученная на голову, шарф, замотанный вокруг шеи. Некий момент приблатненности считался большим шиком. В то время появились стиляги, но такие глубоко мужественные мальчики, как я, их презирали. Позднее я поступил в художественную школу при Институте имени Репина, и начались уже совсем другие влияния на меня и моих одноклассников: мы подражали импрессионистам, тогда еще запрещенным в СССР, и мечтали о каком-нибудь французском берете. Моего друга, в будущем замечательного художника Юру Ковалева,
с позором отчислили из школы только за то, что он, насмотревшись портретов Ренуара, носил розовый шарф. Позже нам хотелось одеваться так, как одеваются иностранцы, тем более что они уже стали тогда появляться в Ленинграде.

В 1971 году меня выслали из СССР и я оказался в Париже, где начинал с полной нищеты. А когда стал зарабатывать первые деньги, конечно, я не одевался как сегодня — иной раз любил нарядиться очень экстравагантно. Мог нацепить красные брюки, мушкетерские сапоги из кожи, матроску и черный цилиндр поверх длинных, ниже пояса, волос. Вот в таком виде я разгуливал по улицам, когда однажды вечером увидел в районе Пляс Пигаль группу советских туристов под охраной сотрудника КГБ, «топтуна», как их тогда называли. Поглядывая на проституток, он разглагольствовал о том, что это позорное злачное место Парижа, в котором незачем появляться нормальным людям. А я, проходя мимо в своем цилиндре, абсолютно не похожий на русского, на чистом русском языке сказал: «Вот и не хрен вам здесь делать». И пошел дальше не оглядываясь, но затылком чувствуя открытые рты.

Позднее, когда я встал на серьезные контракты, то начал военизироваться в своей одежде. Сапоги я всегда любил, это отцовское, уже где-то в генах. Кроме того,
они «держат ногу», что для художника важно, — помню, дружил с замечательным графиком Александром Тышлером, который говорил, что в мягких туфлях его сразу тянет на диван. Шил сапоги на заказ, в компании Hermes до сих пор хранятся мои колодки, они так и называются — «Шемякинские». Эта модель принадлежит только мне, я ее разработал подобно той, что носил отец. Кроме того, сегодня я живу во Франции в деревне, у нас парк 26 гектаров, и если ты идешь на прогулку, обязательно надеваешь сапоги, потому что иначе нельзя: у нас очень много змей.

Учитывая то, что я много работал и лепил — я вообще-то скульптор по образованию, — мне были нужны серьезные карманы. Когда ты покупаешь гражданскую куртку, то карандаши, ручки, скульптурные стеки начинают буравить твой карман, из которого рано или поздно все вываливается. Тогда же появились армейские брюки с большими карманами, которые изначально созданы для того, чтобы солдаты в них много чего носили.

Очки необычной формы и очень редкого дизайна я нашел в Америке. Я такие нигде не встречал, купил сразу несколько пар и с тех пор только
в них и хожу. Мне понравилось, что в них есть стекла в дужках, через которые я вижу боковым зрением. Фуражка с козырьком тоже не случайность: тот, кто хорошо знаком с историей искусства, заметит, что в автопортретах художников начиная с XVI века регулярно появляются козырьки, привязанные к голове веревочкой. Самое известное из таких изображений — автопортрет Жана-Батиста Шардена. Козырек необходим, чтобы во время работы защищать глаза от яркого света. В Америке я девятнадцать лет прожил в помещении, где до потолка можно было дотронуться рукой, да еще низко висели люстры. И чтобы не выжечь себе глаза, я стал носить эту фуражку с козырьком. Даже когда встречаюсь с президентами, снимаю головной убор, а потом говорю: мое вам почтение, извините, не выношу света, буду продолжать беседу в фуражке.

Я помню, мы пришли с Сарой (жена Михаила Шемякина Сара де Кей. — Прим. ред.) на премьеру фильма Михалкова «Сибирский цирюльник», и по просьбе Никиты я оделся в пиджак, а брюки выпустил на сапоги. Полно народу, и вдруг появляется Михаил Горбачев с женой Раисой, которых я хорошо знал. Михаил Сергеевич мне и говорит: «А мы смотрим с Раисой Максимовной и не понимаем, вы это или не вы? Даже расстроились. Вам ни в коем случае не нужно так одеваться».

Так что все в моей одежде на сегодняшний день рационально, все подчинено не моде, а работе, потому что некогда. А если мне хочется создать что-то любопытное в дизайне, то я предпочитаю самовыражаться в театре, в котором сделал уже сотни фантастических костюмов, или вот с недавних пор — в ювелирном искусстве. Создать коллекцию миниатюр «Михаил Шемякин» и открыть салоны в Москве и Петербурге мне предложил Михаил Сасонко, владелец ювелирного дома Sasonko. Он и сам человек необычный и артистичный, и у него замечательная бригада очень толковых ювелиров-исполнителей, с которыми легко и интересно работать. Они предлагают мне свои технические идеи, и всегда это попадание в десятку.

Мы разработали три линии — одна
 по мотивам костюмов к балетным постановкам «Щелкунчик» и «Волшебный орех» в Мариинском театре, вторая связана с карнавалами Петербурга и Венеции, а третья — с метафизическими образами. Используем в работах в основном серебро, золото, керамику и цветную эмаль. 

Текст: Виталий КотовФото: Алексей Костромин

www.sobaka.ru

Творческий путь : vagamadama

подлинного творца порой бывает совсем не прост. Художник Михаил Шемякин по праву относится к этой категории людей.

Михаил Шемякин родился в Москве в 1943 году, детство провел в Германии, в 1957 году переехал с родителями в Ленинград .Его отец родился в 1908 году во Владикавказе. Он рано осиротел и фамилию Шемякин получил от своего отчима, офицера Белой гвардии Шемякина.

Приёмный отец пропал на полях Гражданской войны, а юный Михаил Шемякин (старший) стал красноармейским сыном полка, в 13 лет получил один из первых орденов Красного Знамени, всю жизнь утверждал, что принадлежит к кабардинскому роду Кардановых. Шемякин наполовину «лицо кавказской национальности».Мать — актриса Юлия Николаевна Предтеченская, может отсюда тяга к театру?! Эскизы к "Щелкунчику" и "Волшебному ореху" в постановке Мариинского театра.

Кепка, очки, китель, галифе, высокие черные сапоги - образ, ставший уже хрестоматийным, классическим. Негромкий голос. Михаил Шемякин.

В 1957 году 14-летний Михаил вернулся в СССР, в Ленинград. Он был принят в среднюю художественную школу при Институте живописи, скульптуры и архитектуры имени И. Е. Репина, где учился с 1957 по 1961 год. Был отчислен за «эстетическое развращение» однокурсников и несоответствие нормам соцреализма.С 1959 по 1971 год работал почтальоном, вахтёром, в течение пяти лет работал такелажником в Эрмитаже.В 1962 году в клубе журнала «Звезда» открылась первая выставка Шемякина.

В 1967 году основал группу художников «Петербург». Вместе с философом Владимиром Ивановым создал теорию метафизического синтетизма, посвящённую поискам новых форм иконописи, основанных на изучении религиозного искусства разных эпох и народов. Два года был послушником в Псково-Печерском монастыре, в период управления обителью наместником архимандритом Алипием (Вороновым).

Приходя домой с работы, Шемякин рисовал натюрморты с мясных туш. Естественно, не обходилось и без пьяных посиделок и танцев вокруг этих самых туш. Властям в то время не могло понравиться неадекватное с их точки зрения поведение художника: Шемякина долго держали в психбольнице с диагнозом "вялотекущая шизофрения" (его "вызволила" оттуда мать, взяв на поруки), а в 1971 году он был выдворен из Союза. Жил в Париже.

В Париже устраивал выставки и публиковал работы своих коллег — российских художников и писателей-нонконформистов.

С Владимиром Высоцким.

В 1981 году переехал в Нью-Йорк.

Первая жена — Модлина, Ревекка Борисовна (р. 6 сентября 1934), скульптор, художник. В 1958 г. окончила художественное училище в Ленинграде. Жена художника Рихарда Васми в 1950-е гг., художника Александра Арефьева в 1960—1962 гг., художника Михаила Шемякина с 1963 г. Летом 1971 г. вместе с дочерью Доротеей Шемякиной (р. 9 мая 1964 г.) эмигрировала. Жила в Париже и с 1983 г. в Греции; в настоящее время живёт в г. Лош (Франция).

Сара де Кей, вторая жена Шемякина:"Я филолог. Язык изучала профессионально. Была в Петербурге, и там тоже совершенствовала свой русский."

- Как вы познакомились с Михаилом Шемякиным?

- О, как я познакомилась... Делали книгу про Высоцкого, в Америке - один наш знаменитый журналист ее написал, очень смелый, он в восьмидесятые годы начал интервьюировать людей в России на улицах - и понадобился человек, знающий русский. Обратились ко мне. Я сделала, все, что надо. А когда потребовалось оформить обложку - и оформить интересно, - начали искать художника, человека, который знал Высоцкого. Так я познакомилась с Шемякиным. Мы работали вместе. И все как-то само собой получилось.

- Вы сразу это ощутили - что все получится?

- Нет, прошло еще полтора года, пока мы начали общую жизнь. С тех пор, вот уже двадцать лет, мы вместе.

- Вы живете во Франции, вы уехали из Штатов, где вроде все складывалось у Шемякина удачно, почему?

- Так решили. У Шемякина есть дочь, она не хочет жить в Америке и никогда не захочет. ( Дочь от первого брака — Доротея, занимается живописью, графикой, скульптурой.)Вот мы и выбрали французскую деревушку. Это вдали от Парижа, никаких туристов. Тихое, прекрасное место. Красиво, хорошо. Никто не докучает."

М. Шемякин: "... Я женщин всегда выбирал, исходя из их выносливости. И первая жена у меня была такая, и вторая подруга, до Сары. Рядом со мной всегда идут настоящие солдаты, потому что жизнь у меня сложная, режим нечеловеческий. Порой мы с Сарой не спим по двое суток - она держится на кофе, я - на чае".

С тех пор, как Шемякин переехал в Америку (1981г) он не сидит на месте, странствует по всему миру в связи с многочисленными заказами, выставками и театральными постановками. Нередко, даже трудно сказать, в какой стране и в каком городе он проводит большую часть времени. Мастер не без иронии отмечает в ряде своих интервью, что чаще всего ему приходится обитать в самолете.

vagamadama.livejournal.com

Анвар Либабов и его чувство очков

Взять интервью у Анвара Либабова – замечательного актера клоун-мим-театра «Лицедеи» и одного из самых ярких очкариков нашей страны – мы мечтали уже давно. И вот-таки свершилось: встреча состоялась!

– Анвар Заянович, ваш образ уже, кажется, неотделим от очков. Не могли бы вы поведать нам историю своих с ними взаимоотношений? – Начать эту историю следует с преамбулы. Еще ребенком я уже как-то понимал, что отличаюсь от своих сверстников, отличаюсь от остального мира. Моему детскому сознанию было, естественно, понятно, что вижу я не так, как другие, вижу хуже. Однако я искренне верил, что когда подрасту, стану выше и сильнее, то со зрением у меня все будет хорошо. Я замечал, что моя старшая сестра видит лучше меня, и мечтал о том, чтобы поскорее вырасти, однако все это было внутри меня.

 

– И окружающие не догадывались о том, что с вами что-то не так? – Долгое время нет. Хотя все лужи всегда и были моими. Из-за своей близорукости я часто спотыкался, оступался, падал. Стоило меня одеть, как через пятнадцать минут я уже приходил домой грязный. Мы жили в маленьком селении поблизости от железнодорожной станции (детство артиста прошло в поселке Новая Кушва Свердловской области. – Е. Ч.). Когда к нам привозили кино, я толком не видел, что происходит на экране: видел лишь какие-то всполохи, размытые цвета, краски, что-то там двигалось, но что именно, я точно понять не мог. Тем не менее, когда все смеялись, я тоже смеялся. Потом слушал, как кто-нибудь пересказывал содержание фильма, и после тоже его пересказывал, будто сам все видел.

– Это было начало шестидесятых? – Да. Помню, как в те годы наши соседи приобрели телевизор. И вот мы всей улицей собирались у них, чтобы посмотреть хоккей или фигурное катание, которые были очень популярны во времена моего детства. Когда в программе объявлялся перерыв и взрослые отправлялись на кухню или курить, мне выпадала счастливая возможность подойти близко к экрану и посмотреть, что же там происходит. Это были волшебные минуты. Потом взрослые возвращались, меня ругали, говоря, что я могу испортить зрение, если буду сидеть близко у телевизора. Ругали и когда подносил близко к глазам газету.

– Газету? – Да, я рано научился читать. Когда приходили гости, меня ставили на табуретку, в пять лет давали в руки газету, и я читал что-то типа: «Известия… Орган Верховного совета СССР». Это было написано крупными буквами, которые я еще мог разглядеть. Для того же, чтобы прочитать текст какой-нибудь статьи, мне нужно было сильно приблизить газету к глазам.

– И кто же наконец догадался, что со зрением у вас не все в порядке? – Наша соседка по бараку – Ирина Максимовна, учительница. Расспросив меня о том, что и на каком расстоянии я вижу, она посоветовала родителям свозить меня в город, к окулисту. Я помню, что по этому случаю мы дважды собирались в город и дважды опаздывали на автобус. Особенно живо в памяти, как это было в первый раз. Как подобает, меня одели во все лучшее. Пока родители сами готовились к поездке, я побежал в сад. В разгаре была весна, все таяло, распутица. За скотным двором я провалился, завяз в сапогах по самые коленки в навозной жиже. Когда понял, что погружаюсь вниз, я, маленький, жутко испугался, подумал, что земля меня засасывает. Я орал и визжал, пока папа не выдернул меня из жижи, в которой так и остались мои сапоги. Все мы измазались, и пока отмывались, опоздали на автобус. В то время все было сложнее, чем сейчас: когда сел в машину – и поехал. Для поездки требовался целый день, нужно было выбрать время. В общем, прошла весна, а за нею и лето – еще одно лето моего детства, пусть и экстремального, но счастливого.

– Экстремального? – Да. Видимо, по причине своей близорукости я все время едва не попадал под колеса. Рядом с нами располагалось паровозное депо. Паровозы выпускали огромные клубы пара, и нам, мальчишкам, нравилось забегать в этот пар. Однажды я забежал в пар и в сантиметре от себя увидел огромное красное крутящееся колесо паровоза. Я онемел, обомлел, остолбенел. Паровоз промчался так близко, что лишь чудом не задел меня. В другой раз я чуть было не попал под аэросани с пропеллером, которые сконструировал наш местный Кулибин. Был такой, знаете ли, в каждом селении. Зимой он рассекал в своих санях по колхозному полю. Он едет, а за ним – ликующая толпа ребятни. И та же самая история, что и с паровозом. Сестра мне кричит: «Куда ты бежишь?!» Однажды я подбежал особенно близко и, когда сани разворачивались, увидел, как пропеллер совсем рядом со мной мелькнул. Помню еще, как мы катались на санках с горки, а внизу речка была. Я забрался на горку, выбрал маршрут и поехал. Еду-еду, ничего не вижу, счастливый, и прямо с санками в полынью и окунулся. Дело было неподалеку от железнодорожного моста, и, к счастью моему, мимо путеобходчики проходили. Они-то меня и вытащили. А отцу моему потом рассказывали: «Видим – камикадзе, с разгона прямо в полынью на санках едет». Вот такой герой был. Много нелепостей было. Когда запускали воздушного змея, мой все время где-то путался: то в ветках, то в проводах. У всех все нормально, у меня же – все время нелепо.

Авторизованный магазин марки Ray-Ban – Когда вы в конечном итоге надели очки, все стало иначе? – Когда мы с мамой приехали наконец к окулисту, у меня было непонятно тревожное состояние. Мы зашли в кабинет врача, сели, доктор надела на меня рогулины, куда вставляют диагностические линзы. Оказалось, что на тот момент у меня была близорукость, соответствующая минус пяти диоптриям. В пробных очках, которые подобрала мне доктор, мир стал иным: четким, вычерченным, конкретным, тонким и уменьшенным. И из моего мира детства, в котором все было размыто, как на полотнах художников-импрессионистов, я попал в абсолютно другую реальность. Она понравилась мне. Я стал с любопытством разглядывать все вокруг, но в это время в коридоре уже скопилась очередь, и мне нужно было выходить из кабинета. Доктор сказала, когда нам следует прийти в следующий раз, ну а я, вцепившись в свои очки, плача стал просить ее отдать их мне. Она, конечно, отдать их не могла, так как это был ее рабочий инструмент, я же крепко держал очки в руках, и тут вдруг увидел маму, которая плакала в углу. Она, естественно, все поняла. Скорее всего, близорукость моя была врожденной.

– Вам на тот момент было лет шесть? – Да. Первые очки мне выписали в шесть лет, до этого момента я жил в своем мире размытых красок. И знаете, ведь от любви до ненависти – один шаг. Когда я наконец получил свои долгожданные очки и, счастливый, вышел в них на улицу, то тут, как говорится, фейсом об асфальт. Никто из ребят не носил очки, и меня сразу стали дразнить очкариком. Потом была школа. Я помню, что в школе я надевал очки, а когда выходил из нее – снимал их, чтобы не быть белой вороной. Сажали меня всегда на первую парту, где похулиганить не было никакой возможности. Постепенно появились следующие очкарики, в параллельных классах, и к пятому классу очки носило уже приличное число ребят.

– Стало легче морально? – Ну, надо сказать, что, несмотря на очки, в сообществе сверстников я ассимилировался уже в течение первого года обучения, ко второму классу точно.

– То есть стали воспринимать очки как данность? – Да, как данность. И кроме того, это была уже какая-то лично моя черта. Единственное, что доставляло мне переживания и даже боль, так это случаи, когда я разбивал очки. Во-первых, они стоили дорого, и их покупка была серьезным ударом по нашему семейному бюджету. В семь лет, когда я пошел в школу, у нас уже не было папы, и мама поднимала нас с сестрой одна. Во-вторых, их нужно было долго ждать, а запасных очков не было. Я помню, что одно время даже ходил с треснутым стеклом. Ну а детство – это ведь футбол, хоккей, лес, речка, рогатки, пугачи, луки, стрелы, камни, снежки… И очки свои я даже резинкой провздевочной закреплял сзади, чтобы не падали, когда в футбол играл. Но так получалось, что в среднем в год одни новые очки мне все равно заказывали.

– Жаль, что наши современные дети все больше времени проводят у экранов компьютеров и телевизоров, а дворовые игры, в которые когда-то с упоением играли их родители, бабушки и дедушки, перестали быть им интересны. – Вы знаете, а мне ведь в жизни помог один киногерой: очкарик Шурик (в 1965 году в свет вышел фильм Леонида Гайдая «Операция “Ы” и другие приключения Шурика». – Е. Ч.). С его появлением на экране мне стало гораздо легче не чувствовать себя белой вороной, интегрироваться в общество. А с выходом в 1967 году фильма «Кавказская пленница, или Новые приключения Шурика» у меня даже появилась некая популярность. Меня прозвали Шуриком, и как-то ко мне это имя прикрепилось.

– К тому времени очки уже воспринимались советским обществом как некий признак интеллигентности? – Да, как признак интеллигентности, признак некой образованности, указывали на принадлежность их владельца к инженерно-техническим работникам. В моду к тому времени уже вошли и солнцезащитные очки, не в последнюю очередь благодаря стилягам. О дизайне очков еще речи не было. Были простые роговые советские очки, пять – семь моделей, не больше. Помню, как в те годы я вместе с мамой приезжал в Нижний Тагил в гости к своей двоюродной сестре. Мы с сестрой ходили в кино, в парк культуры и отдыха, гуляли по городу. На пересечении проспекта Ленина с улицей Карла Маркса находился центральный гастроном с большим кондитерским отделом. Мы покупали там конфеты, брали мороженое и шли к драматическому театру. Часто с нами на прогулку отправлялась соседка моей сестры, которая жила ниже этажом. Она надевала мамины туфли, мазала губы помадой и просила у меня очки, чтобы пройтись от угла Карла Маркса и Ленина до Театральной площади и обратно. У нас был бартер: я ей – очки, она мне – мороженое. Я тогда учился в классе третьем и к тому времени уже совсем отвык ходить без очков. Мы брались за руки с сестрой, и она вела меня как поводырь. Я, довольный, ел мороженое, а впереди – с сумочкой, в туфлях и очках, ничего в них не видя, с умным видом и чувством принадлежности к образованной прослойке населения – шла наша подруга. Дело в том, что в зарубежных фильмах – французских, американских – мы к тому времени уже видели киногероинь, которые были в модерновых очках. И это был уже некий культ: девушка в очках. Однажды мы так гуляем-гуляем, а подруга и говорит: «А давайте пойдем в кино». Я отвечаю: «Как же мы пойдем в кино, если ты ничего там не увидишь и я ничего не увижу?» Тогда она предложила: «Давай мы дойдем до кинотеатра, а как только сеанс начнется, я тебе отдам очки». На том и порешили. Вот такая была история…

  – Вы носили очки разных форм? – Мне всегда нравились очки в ретростиле, такие круглые очечки, нравилась стилизация. Как-то я нашел старую ретрооправу с круглыми световыми проемами (я с детства любил барахолки, блошиные рынки, развалы и отыскивал там всякое старье), вставил в нее линзы и носил, уже учась в Ленинграде (с 1977 по 1982 год Анвар Либабов учился в Ленинградском ветеринарном институте. – Е. Ч.).

– Как раз в то время вы и увлеклись пантомимой? – Да, во время учебы я активно участвовал в художественной самодеятельности, влюбился в клоунов «Лицедеев», занимался в студии пантомимы. Однако ни одного мима на эстраде в очках я не видел, и это было моей проблемой. Я со своей близорукостью играл без очков и один раз чуть было не упал со сцены. С этим нужно было что-то делать, и я решил превратить свой недостаток в достоинство.

– Как некогда Гарольд Ллойд, один из самых популярных американских киноактеров-комиков эпохи немого кино. – Верно. К Александру Скворцову и Вячеславу Полунину, которые стали моими первыми учителями, я поступил уже в очках, в образе студента, этакого романтичного героя. С тех пор очки стали неотъемлемой частью моего имиджа как артиста, так и киноактера. Образ, созданный мною в театре «Лицедеи», тоже ассоциируется с очками, а теперь уже и с лысиной. Такой образ некого мультяшного героя получился.

– А в каких очках вы играете в театре? – В круглых, черных очках, похожих на очки Макса Линдера (один из самых известных кинокомиков начала XX века. – Е. Ч.). Сложился такой образ; мы видим его часто в фильмах про войну, образ военного корреспондента, который приехал на передовую линию фронта писать передовицу. У него папка кожаная, очки круглые в роговой оправе. В него стреляют, а он близоруко щурится и абсолютно не приспособлен к войне. Вот у меня такие очки для выступлений, только черные и чуть укрупненные.

  – Должно быть, у вас собралась целая коллекция очков? – Раньше не было богатого выбора каких-то модерновых, дизайнерских очков, которые легко можно найти сегодня. Но когда мы с «Лицедеями» начали много ездить по разным странам, я уже тогда покупал, собирал очки. Однако одно дело купить дорогую оправу, другое дело вставить в нее хорошие линзы, особенно прогрессивные, утонченные, с астигматикой, как в моем случае. Это стоит в два раза дороже. Не самое дешевое удовольствие, скорее приятная роскошь.

– Не могу удержаться, чтобы не спросить вас о том, откуда эти стильные матовые очки, которые на вас сейчас? – Это очки из Венеции. Будучи там, мы с Михаилом Шемякиным как-то зашли в одну «оптику». Это Михаил указал мне на эти очки, сказав: «Смотри, какие очки, просто твои». Они лежали на витрине в качестве оформления. И я каждый день в течение всего карнавала приходил, кланялся в сторону витрины, махал рукой, собирал большое количество людей рядом с «оптикой», импровизировал около витрины, таким образом создавая рекламу магазину. Затем я уехал, и вдруг мне звонит Сара, жена Шемякина, и говорит: «Я тут проходила мимо “оптики”, вдруг мне навстречу выбежал ее хозяин и вручил для тебя в подарок очки». И мне прислали из Венеции в подарок очки.

– Великолепный подарок! А контактными линзами вы пользовались когда-либо? – С линзами у меня связана одна история. После окончания ветеринарного института я работал в совхозе «Ручьи» главным ветеринарным врачом. Работать в очках мне было абсолютно неудобно: из-за того что нужно было нагибаться к телятам, очки часто спадали, и во избежание этого мне приходилось фиксировать их с помощью резинки. Кроме того, летом в очках было жарко, зимой же они в коровнике запотевали. И потом, работать с крупным рогатым скотом в очках было небезопасно. Ведь животное есть животное, может и рогом задеть. Несколько раз у меня так очки разбивались. В итоге я решил попробовать контактные линзы. На Литейном проспекте был центр коррекции зрения, который существует и поныне. Туда я и отправился за линзами. Линзы, за которыми записывались за полгода, были стеклянные, запакованы в коробочку с подушечками, в которых были вырезаны два отгибающихся ушка. Несколько раз я приезжал из совхоза на примерку линз. Но потому как я восточного происхождения и у меня слегка суженный разрез глаз, верхнее веко у меня постоянно попадало на край линзы. Чтобы этого не происходило, мне приходилось таращить глаза, выпучивать их. А выпучивая глаза, я морщил лоб. После примерки меня отпускали на полчаса-час погулять в линзах, чтобы я мог привыкнуть, адаптироваться к ним. Я выходил из центра, рядом – Моховая, Театральная академия, здесь же – театр, доходил до «Сайгона». Это было культовое кафе на пересечении Владимирского и Невского проспектов, где в то время собирались неформалы, литераторы, актеры, писатели – одним словом, вся богема. Захожу я туда, заказываю себе чашку кофе, а мне говорят: «Ты что глаза-то пучишь, очки потерял что ли?» Я говорю: «Да нет, я в линзах». В линзах, когда фокусное расстояние приближается, мир кажется как-то объемнее, и первое время, когда я спускался по лестнице и выходил на улицу в линзах, я шел петушиным шагом, немного задирая ноги вперед. Иду я так по Литейному, выбрасывая вперед ноги и выпучив глаза – некий такой чуть-чуть чудаковатый человек, меня встречают мои знакомые, спрашивают: «Репетируешь?» Я говорю: «Репетирую ходить в линзах». «А-а, мы думали, ты какую-то роль репетируешь», – отвечают они.

  – И вы расстались с линзами навсегда? – Нет, если того требует характер, образ, роль, которую я играю, я работаю в линзах. Линзы я надеваю также под маску, когда выступаю на карнавалах. В линзах я снимался в фильме «Трудно быть богом», так как действие там происходит в Средневековье, а в то время очки могли позволить себе только богатые люди. В спектакле «Дневник гения» – это очерк о Сальвадоре Дали и его судьбе, где я играю Дали-два, то есть его эго, оборотную сторону, и перевоплощаюсь в двенадцать персонажей, ролей, характеров, – я тоже в линзах, хотя там у меня есть три персонажа в очках, в разных очках, но с линзами нулевой рефракции.

– А какие очки вы никогда не надели бы? – Я ненавижу очки с толстыми линзами из магазинов «Веселая затея», «Шутиха» и тому подобных магазинов приколов. Обыватель их, конечно, покупает, но нет в них стилизации, эстетики. Так, подурачиться на один вечер, ради прикола. Ну, наверно, еще я не надел бы очки совсем уж ширпотребовские, с какого-нибудь китайского рынка. Я против «инкубатора».

– Если бы вам предложили представлять коллекцию очков, как бы вы к этому отнеслись? – О, я бы с большим удовольствием! Еще у меня есть небольшая мечта выкупить недвижимость и открыть собственную «оптику». Я хотел бы, чтобы она была расположена в каком-нибудь центральном, проходном месте. Неплохо, если рядом находился бы, скажем, дом книги, чтобы там ощущался дух просвещения. В «оптике» были бы собраны эксклюзивные и карнавально-маскарадные очки, украшенные, скажем, стразиками (сейчас это модно), дизайнерские очки, очки, представленные в единичных экземплярах. Сейчас, конечно, все это есть, но тем не менее. Я хотел бы, чтобы в моей «оптике» себя пробовали молодые художники, молодые стилисты. Возможно, там нашли бы место какие-то уникальные очки местных Кулибиных: очки с вентилятором, фонариком, встроенным телефоном. Эксклюзивная была бы «оптика», я мечтаю об этом!

– Мы искренне желаем вам реализации задуманного! – Благодарю вас.

С Анваром Либабовым мы беседовали ровно час, однако по внутренним ощущениям казалось, что наше общение длилось дольше, столь наполненным смыслом оно было. И мы очень признательны нашему герою за то, что он позволил нам прикоснуться к своим воспоминаниям, грустным, трогательным, веселым, но при этом неизменно формирующим правильное пространство вокруг, – пространство, в котором всё на своих местах: люди, помыслы, вещи, чувства и слова…

Беседовала Елена Чуланова. Фотограф: Алексей Зайцев

Другие статьи по теме:

www.ochki.net

Михаил Шемякин - Новая коллекция ювелирных изделий

Главная

Фильтровать:

    4809f0857813a4c1
  • Коллекция

    • Елочные игрушки
    • Камнерезная пластика
    • Ювелирная миниатюра
    • Ювелирная пластика
  • 49fdb2a7bb2dd951
  • Металл

    • Желтое золото 750, серебро 925, золочение
    • Золото 750 «белое и желтое»
    • Золото 750 «белое»
    • Золото 750 «желтое»
    • Серебро 925
    • Серебро 925, золочение
  • 4f6908be1ee7f640
  • Цена

    • 0 - 35 000
    • 35 000 - 100 000
    • 100 000 - 360 000
    • 360 000+
  • Показать вcе

www.sasonko.com

«Мир Шемякина в фотографиях 1960-х годов». Презентация альбома фотографий художника. K-Gallery, СПб, 19.05.2015

«Мир Шемякина в фотографиях 1960-х годов». Презентация альбома художника. «K-Gallery», СПб, 19.05.2015
K Gallery, Санкт-Петербург, Набережная р. Фонтанки, 24
1. Работы - 2. Пресс-конференция - 3. На презентации и открытии выставки
Фото - Николай Симоновский
«Мир Шемякина в фотографиях 1960-х годов». Некоторые фотографии
 
  Михаил Шемякин
 
 
 
 
Михаил Шемякин
 
 
 
 
Михаил Шемякин
 
 
 
 
Михаил Шемякин
 
 
 
 
Михаил Шемякин
 
 
 
 
Михаил Шемякин
 
 
 
 
Михаил Шемякин
 
 
 
 
Михаил Шемякин
 
 
 
 
Михаил Шемякин

Последний день перед отъездом в Париж. Ребекка и Доротея. 1971

 
 
 
 
Михаил Шемякин
 
 
 
 
Михаил Шемякин
 
 
 
 
Михаил Шемякин

Доротея. 1967

 
 
 
 
Михаил Шемякин

Николай Борисов. Михаил Шемякин с Ребеккой. 1964

 
 
 
 
Михаил Шемякин
 
 
 
 
Михаил Шемякин
 
 
 
 
Михаил Шемякин
 
 
 
 
Михаил Шемякин

Юрий Иванов. Михаил и Ребекка Шемякина с дочерью Доротеей. 1966

 
 
 
 
Михаил Шемякин

Лев Тевелев. Михаил Шемякин с дочкой Доротеей. 1964

 
 
 
 
Михаил Шемякин
 
 
 
 
Михаил Шемякин
 
 
 
 
Михаил Шемякин
 
 
 
 
Михаил Шемякин
 
 
 
 
Михаил Шемякин
 
 
 
 
Михаил Шемякин
 
 
 
 
Михаил Шемякин
 
 
 
 
Михаил Шемякин

Юрий Иванов. Михаил Шемякин с моделью. 1970

 
 
 
 
Михаил Шемякин
 
 
 
 
Михаил Шемякин
 
 
 
 
Михаил Шемякин
 
 
 
 
Михаил Шемякин
 
 
 
 
Михаил Шемякин

Автопортрет

 
 
 
 
Михаил Шемякин

Перформанс в мастерской Михаила Шемякина: Сергей Домашёв (Усатый). 1967

 
 
 
 
Михаил Шемякин
 
 
 
 
Михаил Шемякин
 
 
 
 
Михаил Шемякин
 
 
 
 
Михаил Шемякин
 
 
 
 
Михаил Шемякин
 
 
 
 
Михаил Шемякин
 
 
 
 
Михаил Шемякин
 
 
 
 
Михаил Шемякин
 
 
 
 
Михаил Шемякин
 
 
 
 
Михаил Шемякин
 
 
 
 
Михаил Шемякин

Перформанс в мастерской Михаила Шемякина: Бертран Лоркэн и Андрей Геннадиев. 1970

 
 
 
 
Михаил Шемякин

Перформанс в мастерской Михаила Шемякина: Константин Кузьминский, Сергей Сигитов. 1970

 
 
 
 
Михаил Шемякин
 
 
 
 
Михаил Шемякин
 
 
 
 
Михаил Шемякин
 
 
 
 
Михаил Шемякин
 
 
 
 
Михаил Шемякин
 
 
 
 
Михаил Шемякин
 
 
 
 
Михаил Шемякин
 
 
 
 
Михаил Шемякин

Перформанс в мастерской Михаила Шемякина: Андрей Геннадиев. 1970

 
 
 
 
Михаил Шемякин
 
 
 
 
Михаил Шемякин

Перформанс в мастерской Михаила Шемякина: Ребекка Шемякина и Юлиан Росточкин. 1963

 
 
 
 
Михаил Шемякин

Портрет художника Юрия Иванова (Пиндыр). 1966

 
 
 
 
Михаил Шемякин
 
 
 
 
Михаил Шемякин
 
 
 
 
Михаил Шемякин
 
 
 
 
Михаил Шемякин
 
 
 
 
Михаил Шемякин
 
 
 
 
Михаил Шемякин

Портрет художника Шолома Шварца (Шаля). 1960-е

 
 
 
 
Михаил Шемякин

Портрет художника Рихарда Васми (Вилим). 1960-е

 
 
 
 
Михаил Шемякин

Юрий Иванов. Рихард Васми, Михаил Шемякин, Шолом Шварц. 1960-е

 
 
 
 
Михаил Шемякин

Портрет художника Льва Зайцева (Ломинаго). 1960-е

 
 
 
 
Михаил Шемякин. Портрет Виктора Кривулина

Портрет поэта Виктора Кривулина. 1967

 
 
 
 
Михаил Шемякин

Портрет художника Евгения Павловича Семиошенкова. 1966

 
 
 
 
Михаил Шемякин

Портрет философа Якова Семёновича Друскина. 1960-е

 
 
 
 
Михаил Шемякин

Портрет Оливье Лоркэна. 1970

 
 
 
 
Михаил Шемякин

Портрет философа Якова Семёновича Друскина. 1960-е

 
 
 
 
Михаил Шемякин

Портрет музыковеда Сергея Сигитова. 1960-е

 
 
 
 
Михаил Шемякин

Портрет композитора Дмитрия Толстого. 1960-е

 
 
 
 
Михаил Шемякин

Портрет коллекционера Льва Борисовича Кацнельсона. 1960-е

 
 
 
 
Михаил Шемякин

Портрет художника Валерия Титова (Лерик). 1960-е

 
 
 
 
Михаил Шемякин

Портрет художника Олега Лягачева. 1960-е

 
 
 
 
Михаил Шемякин

Портрет поэта Константина Кузьминского. 1960-е

 
 
 
 
Михаил Шемякин

Портрет искусствоведа Владимира Иванова. 1960-е

 
 
 
 
Михаил Шемякин

Оливье Лоркэн. Портрет Михаила Шемякина. 1970

 
 
 
 
Михаил Шемякин
 
 
 
 
Михаил Шемякин

Мастерская Михаила Шемякина. 1960-е

 
 
 
 
Михаил Шемякин
 
 
 
 
Михаил Шемякин
 
 
 
 
Михаил Шемякин
 
 
 
 
Михаил Шемякин
 
 
 
 
Михаил Шемякин
 
 
 
 
Михаил Шемякин
 
 
 
 
Михаил Шемякин

Силуэт кошки

 
 

 

 

 

обтаз arts. .

статьи. .

проза. .

стихи. .

музыка. .

графика. .

живопись. .

анимация. .

фотография. .

други - е. .

по-сети-тель. .

контакты. .

ОБТАЗ / OBTAZ band. .

_____________. . николай симоновский. .

Люминографическое общество Санкт-Петербурга ..IFA - Санкт-Петербургский Творческий Союз художников ..Творческое объединение Митьки ..ЦВЗ Манеж, СПб ..Арт-Центр Пушкинская-10 СПб .. Современное искусство Санкт-Петербурга ..арт-центр Борей .. Матисс-клуб, СПб ..Государственный музей городской скульптуры. Новый выставочный зал .. Галерея Art re.FLEX ..галерея Арт-объект ..Музей современного искусства Эрарта ..Русский музей ..Новый музей современного искусства на Васильевском ..Галерея «С.П.А.С.» ..Галерея Квадрат, СПб ..Галерея "Стекло. Росвуздизайн", СПб ..Галерея «Контракт рисовальщика» ..Всероссийский музей А.С.Пушкина ..Библиотека им. В.В.Маяковского ..Арт-отель Trezzini ..Венские вечера на Малой Морской ..РосФото ..AL Gallery ..Галерея 12 июля ..Name Gallery ..DiDi Gallery ..Арт-кафе «Подвала Бродячей Собаки» ..K Gallery ..Выставочный Центр Санкт-Петербургского Союза Художников ..СПГХПА им. А.Л. Штиглица ..Галерея Мольберт ..Книжный магазин Порядок слов СПб ..ARTINDEX online gallery: painting, graphics, photography, design, architecture ..Арт-клуб Книги и кофе СПб ..ВАВИЛОН.Современная русская литература ..Пушкинский Дом (Институт русской литературы, СПб ..Музей Ахматовой в Фонтанном доме СПб ..Музей-квартира Достоевского СПб ..Музей Вдадимира Набокова, СПб ..Журнал Зинзивер ..Издательство Вита Нова ..Санкт-Петербургский Дом писателя ..Научно-информационный центр «Мемориал», СПб .. Rambler's Top100 .. ....

SpyLOG .. HotLog ..

obtaz.com

Михаил Шемякин: Мою натурщицу называли белой ведьмой - Культура

Вышедшая только что в серии «Авангард на Неве» книга «Круг Шемякина» — это огромный, увесистый, шикарно изданный том на 600 страниц, с фотографиями, иллюстрациями...

Она — о жизни в Ленинграде 60-х, не всем известной, а той, что таилась под корой официоза. И о людях, которые, живя в толще советской действительности, формировали эту жизнь. Об этом самом круге, наконец.

На днях в Колонном зале Корпуса Бенуа книгу после семилетнего труда представляли общественности. И они пришли — ее персонажи. Кажется, половина андерграундной общественности Петербурга, Москвы и Парижа. Те, кто дожил, и, быть может, здесь были и те, кто ушел. Во всяком случае, кажется так, если слушать председателя. Он рассказывает о художниках, сумасшедших и колдунах. Он — в черных сапогах и галифе, в странных очках, в вечной своей фуражке, как офицер неизвестного войска, гражданин нездешней реальности. Как сейчас принято говорить — визионер. Художник и скульптор. Михаил Шемякин.

Его перу принадлежат 120 портретов членов этого самого «круга Шемякина», рыцарей круглого стола его величества Андерграунда. Поэты Виктор Кривулин и Владимир Уфлянд, которого Бродский считал своим учителем. Скульптор Эрнст Неизвестный. Коллекционеры запрещенного нонконформистского искусства. Люди вовсе неизвестные — натурщицы, например. Кое-кто из великих членов «шемякинского круга» тоже вспомнил прошлое.

— Великий Игорь Стравинский, увидев хоть и юношескую, но уже гениальную работу Шемякина, сказал: «Оказывается, в России еще есть художники», — рассказал композитор Сергей Слонимский. — И после этого все мы бросились смотреть выставку Шемякина и писать восторженные отзывы, которые, понятно, потом попали в обкомы. Шемякин был нашим кумиром. И XXI век, в котором, к сожалению, зощенковский персонаж стал хозяином жизни и чиновником высокого ранга, — хочется, чтоб его освещал лучезарный гений Шемякина.

— Книга замечательная и неисчерпаемая, — это поэтесса и художница Ася Векслер. — Она много весит — чисто физически. Тяжеленькая. Но дело в том, что она еще и весомая. За ней чувствуется та благодарность жизни, с которой только и можно жить на свете. Нам повезло учиться в одном классе в СХШ, совпасть во времени. Мы помним друг друга детьми, хорошо знаем. И теперь, оглядываясь назад, воспринимаешь нашу учебу на третьем этаже Академии художеств как наш лицей со своим смуглым отроком — им был Миша. Он был очень смугл, совершенно неулыбчив — и он был особенным среди нас. Я помню его наброски, всегда не карандашом — пером и чернилами, без поправок. Они были сделаны одномоментно и намертво. Видеть их было удивительно. Конечно, среди нас не было ясновидящих, и никто не знал, как сложится жизнь...

А поэт Михаил Мельников-Серебряков наградил Шемякина орденом за освобождение авангарда с изображением Царя-освободителя Александра II: «Тот освободил российских крестьян — а Шемякин освободил многих от лишних забот и ложных представлений о современном искусстве».

Впрочем, сам Михаил Михайлович настаивает, что он не автор, а лишь соавтор этой книги. Начала работу над ней искусствовед Любовь Гуревич, редактором и инициатором выступил Исаак Кушнир, издатель серии «Авангард на Неве».

— У этой книги были свои предтечи, — рассказала Любовь Гуревич, — и первым был альманах «Аполлон», который сам Михаил Шемякин создал в Париже в 1977 году. Эта книга, где он поместил работы своих друзей, стихи своих знакомых поэтов, была первым, пожалуй, обзорным трудом неофициального ленинградского и отчасти московского искусства. И для многих это была первая публикация картин и стихов. Это свойство Шемякина — думать не только о своем творчестве, но и постоянно беспокоиться о творчестве тех, кто его окружает. Потом, в 1980-х, вышло два огромных тома. И целые страницы там были посвящены творчеству его круга. Я не знаю другого художника, который в свой альбом помещал бы и картины друзей. В 1991 году Шемякин открывал свой памятник Петру I в Петропавловской крепости. После этого он не пошел отмечать с отцами города, а повел в «Асторию» друзей молодости. В «Астории» были шокированы, потому что многие из друзей не отличались от бомжей. А я после этого стала хорошо к Шемякину относиться и сразу согласилась, когда мне предложили эту работу.

Уже в процессе мне открылось, насколько широк этот человек, насколько много он вмещает. Он давал мне все новые и новые имена. Пришлось писать не только о художниках — о поэтах и даже о музыкантах, что вообще не входило ни в какие мои рамки. Я говорила: я не столь широка! «Ничего, растянем», — был ответ.

— «Круг Шемякина» — о моих друзьях, многие из которых уже покинули этот свет, — поделился сам Михаил Шемякин. — Несколько человек ушли совсем неожиданно — а я мечтал вручить им эту книгу. Моя бывшая супруга Ребекка Борисовна Модлина скончалась во Франции. Недавно умер Костя Кузьминский, наш бунтарь-анархист, который занимает в книге большое место. Неожиданно свалился богатырь Костя Кузьминский. Но мне говорили, что дожить до 76 лет при том образе жизни, который он вел, — это фантастика, чисто физиологический феномен. Надо его в мединституте показывать уже после смерти… (Мрачно пошутил скульптор. — Прим. авт.) Это просто записки о моих друзьях, одноклассниках, о художниках, поэтах, музыкантах... Я их очень хотел включить, потому что без этого получился бы и не «круг Шемякина». А круг действительно был странный. История про то, как травили мою натурщицу, объявив ее белой ведьмой (эта новелла есть в книге), — такие странные истории происходили сплошь и рядом. Коммуняки жили отдельно, своими парадами и маршами. А мы умели в своем нищенском миру создать полубезумную обстановку. Это был параллельный мир. Очень богатый и насыщенный. И книга — это памятник тому времени.

Фото с сайта Фонда художника Михаила Шемякина

www.vppress.ru

Михаил Шемякин и метафизический синтетизм

Известный французский поэт-сюрреалист и искусствовед Алан Боске писал: «Шемякин относится к типу художников (подобных выпадает на поколение не больше двух-трех), которые прямо уходят в легенду. Они так ошеломляют неистовством красок и очарованием форм, что не дают задуматься, в какой мере являются еще и мыслителями. С Шемякиным случай особый. Ни одно из его творений не имеет отношения к действительности... Он постоянно переносится в царство, которое все равно недоступно, будь там кое-что и понятно. И если перед нами предстают клоунская маска, бутылка или яблоко, мы постоянно убеждаемся, что этот клоун неземной, бутылка иллюзорна, а яблоко вовсе не созрело на яблоне. Их облекают тайны!»

Да и само название творческого метода Михаила Шемякина — метафизический синтетизм — нередко вызывает недоуменный вопрос: а что, собственно, это означает? Не слишком ли заумно? На самом деле ничего таинственного в этом названии нет, и слово «метафизика» появилось в нем не по прихоти. Оно пришло к Шемякину, так как то, чем он занимался в Ленинграде со своими друзьями, и было метафизикой. Молодые художники усердно изучали искусство доколумбовой Америки, древней Венесуэлы, аборигенов Австралии, Египта времени фараонов, вычленяли культовые религиозные корни в старом и новом искусстве, искали связи между ними, древние истоки в произведениях современных мастеров. Изучая древние религиозные каноны, что, конечно, накладывало отпечаток на их творчество, сами они этим канонам не следовали, а синтезировали их в своих произведениях. Отсюда название стиля «метафизический синтетизм» не только оправдано, но и вообще единственное, раскрывающее суть их работы.

Шемякин говорит: «Когда разглядываешь наскальные рисунки древних, например в пещере Ласко, где исполинские белые фигуры фантастически чередуются с черными, то невольно охватывает мистическое ощущение космического, кажется, что находишься перед символикой неведомой древней религии. Чувствуешь, что создатели этого искусства не баловались, не рисовали для развлечения, а поклонялись некоему божеству. Их рисунки поражают прежде всего своей верой, религиозностью. А что делают художники в этом плане сейчас? — вопрошает он. И отвечает: — Пытаются изображать церквушки, иконки, впадая в конце концов в откровенную пошлость. Я же стремился найти новую форму для выражения веры, истинной духовности и религиозности. Мечтал о том, чтобы, глядя на мои работы, люди испытывали те же чувства, какие испытываю я, встречаясь с произведениями тысячелетней давности, скажем, с мистическими знаками на гробницах фараонов».

Эти мечты и стремления обошлись художнику дорого. Он был брошен в психиатрическую больницу, в которой из него уколами и таблетками выбивали мистику. И более того, внушали ему свое представление о живописи, так что, выйдя на свободу, он долго не мог подойти к мольберту. В 1971 году Михаил Шемякин выехал из СССР и поселился в Париже. Там к нему пришли успех и известность. Но вот что интересно: хотя внешне его работы изменились, суть его поисков, разработок и экспериментов осталась той же. Только то, что прежде было скелетом, обросло в Париже мясом, мышцами. Изменилась же главным образом цветовая гамма. И это естественно. Ведь формировался он как художник, по его собственным словам, в таком сумрачном городе, как Ленинград, который часто бывал серым не только по освещению, но и по всей окружающей Шемякина жизни. «Все эти обыски, сумасшедшие дома, аресты, принудительные работы, — вспоминает он, — накладывали мрачный отпечаток и на мои картины, и на внутреннее состояние». Когда же он приехал в Париж, то ощущение от этого города, от его яркого неба, от французских картин, написанных сочными красками, от всей свободной парижской атмосферы, изменило его палитру. Она стала наполняться другим цветом, более ярким, более интенсивным. Это был довольно сложный период. Отнюдь не просто, сохраняя идею, мысль, саму основу своего творчества, переходить на совсем иные цвета. Впервые в Париже Шемякин стал использовать чистую красную краску, чистую синюю, чистую зеленую. И в конце концов с большим трудом художнику удалось освободиться от присущей ему ленинградской палитры.

Конечно, Париж обогатил не только шемякинское цветоощущение. Все метафизические идеи, которые он разрабатывал в Ленинграде с Владимиром Ивановым, Евгением Есауленко, Анатолием Васильевым, Олегом Лягачевым, обрели здесь, на Западе, более ясные, более очерченные контуры, так как в Париже он получил доступ к тому, что его всегда интересовало. Он мог приобрести книги по древнеиндийскому и буддийскому искусству, он мог видеть в музеях произведения мастеров, которые были ему духовно близки. Все это способствовало развитию его идей, углублению его поисков.

Уже первая персональная экспозиция Шемякина, состоявшаяся в Париже в галерее Дины Верни, в то время как художник находился еще в Ленинграде, вызвала большой интерес у критиков и коллекционеров. А после создания Шемякиным цикла акварелей «Карнавалы Санкт-Петербурга» к нему пришел такой успех, о котором может лишь мечтать каждый художник. И снова кое у кого возникал вопрос: «А почему, собственно, «Карнавалы Санкт-Петербурга?»... Скептики пожимали плечами: «Выпендривается Шемякин». В действительности же приход Шемякина к этой теме был вовсе не случаен. Театр издавна привлекал его, особенно театр масок. В 1968 году по предложению режиссера Ленинградской оперной студии Фиалковского он с энтузиазмом принялся оформлять оперу-буфф Шостаковича «Нос». Придумал оригинальные костюмы, оригинальные маски, но дальше премьеры дело не пошло. Режиссера выгнали из студии. Шемякина попросили больше там не появляться и от его оформления отказались. Но в то же примерно время он написал цикл картин под названием «Галантные сценки» или «Петровщина». Это были яркие, несколько театральные изысканные полотна, которые, конечно, по внутреннему содержанию мало чем схожи с бурлеском акварелей «Карнавалы Санкт-Петербурга». Но есть в них и общее: плавность линий, утонченность, цветовое богатство. Да и не случайно там — «Петровщина», тут— «Санкт-Петербург». Шемякин объясняет: «Мой любимый русский император — Петр Первый. Он, кстати, был прекрасным гравером и художником, в некотором смысле сюрреалистом. При своем росте 2 метра 20 сантиметров он выписывал со всего мира карликов, уродцев. При его дворе, интимном дворе, существовал Всепьянейший собор, в котором насчитывалось триста с лишним карликов и карлиц. В программу этого собора обязательно включались карнавалы. Петр Первый сам подготавливал костюмы для себя и своих шутов, разрабатывал, кто на чем должен ехать. Некоторые шуты ехали на медведях, некоторые на свиньях, сам Петр — на запятках кареты в качестве протодьякона Всепьянейшего собора. И вот в моем сознании возникли эти фантастические бурлескные картины — двухметровый император в окружении карликов, все в фантастических одеждах, с фантастическими инструментами, и я просто должен был написать свои «Карнавалы Санкт-Петербурга». Я должен был освободиться от этих видений. Конечно, мои «Карнавалы» не связаны непосредственно с карнавалами Всепьянейшего собора, но мой цикл навеян ими».

После прошедших с огромным успехом в парижской галерее Жака Карпантье выставки «Карнавалы Санкт-Петербурга», а затем через два года выставки «Чрево Парижа», хоть и написанной в иной, сдержанной цветовой гамме, но такой же фантастической и изысканной, многие полагали, что Шемякин будет продолжать в том же духе. Тем большим откровением для них оказалась состоявшаяся в знаменитой лондонской галерее Фишера выставка «Трансформации». Но для тех, кто знал, чем всю жизнь занимается Шемякин, лондонская выставка представлялась не чем иным, как закономерностью, потому что она раскрывала всю многолетнюю исследовательскую работу художника, связанную с изучением корней древнего искусства, поисками общности искусства древнего и современного. На этой выставке экспонировались многие его схемы, исследования, демонстрировалось, как он извлекает корни красоты из самых обыденных предметов. Там была, например, серия, посвященная уздечкам — трансформации уздечек, и серия, посвященная трансформации седел, где седла превращаются в изящные дамские шляпы. Показывались рисунки, связанные с анатомией, с исследованиями структуры скелетов, с биологией.

Когда в 1980 году уже обретший в Париже успех художник перебрался в Нью-Йорк, это вызвало удивление. А я помню, как он мне говорил в Париже, что устал от французского снобизма, от французской жажды камерного гедонистического искусства, от того, что его влекло к большим формам, к экспериментам, а парижские галерейщики требовали маленьких акварелей, пытались диктовать ему не только размеры работ, но и их тематику и цветовую гамму. Переехав в Нью-Йорк, он как бы обрел второе дыхание. «Америка создана для художников, — говорит он. — Это молодая страна, которая любит все новое. Я чувствую здесь себя раскрепощенным. Там меня превратили в акварелиста. Здесь я вышел на путь художника-живописца, каким я был в России и каким внутренне себя всегда ощущал».

Нью-Йорк, как некогда Париж, обогатил палитру художника. «Здесь, — говорит он, — наряду со старинными венецианскими тонами встречаются взрывы ван-гоговских красок. Здесь столько контрастов, что после умытого, ухоженного Парижа глаз художника наслаждается, насыщается. Вот просто эти дома, что напротив: посмотри, сколько в них красок, сколько оттенков. Ренуар утверждал, что картины старых мастеров хороши только в музеях, где нет штата реставраторов. То же самое я могу сказать о городе. Чем его меньше красят и внешне подчищают, тем больше в нем для художника красоты».

Мы сидим в просторной мастерской Шемякина в нижней части Манхэттена. То и дело нашу беседу прерывают звонки. Кто-то предлагает организовать выставку в Калифорнии, кто-то просит прочесть лекцию в университете на тему «Трансформации», кто-то из молодых американских художников хочет зайти поговорить. А со всех сторон глядят на нас работы Михаила Шемякина: трехметровые полотна с метафизическими головами и бюстами, абстрактные композиции, бронзовые маски, легкие изящные акварели. «Я прожил в Париже десять лет, — говорит Шемякин, — но вторую родину обрел только здесь в Америке, а еще точнее — в Нью-Йорке». Подтверждением этому стали новые произведения художника. Изумление — иначе не назовешь то первое чувство, которое я испытал, увидев три года спустя после нашего разговора серию работ мастера, которую он именует «Лонг-аилендской». Конечно, это Шемякин, конечно, он легко узнаваем для того, кто знает его творчество. И все-таки! Представьте себе мастерскую, в которой висит двадцать с лишним холстов, кажущихся вначале, в какие-то считанные минуты, этакой мрачно-торжественной рапсодией. «Черное на черном» — назвал Шемякин этот свой цикл, написанный летом 1985 года на Лонг-Айленде. Но смотришь на картины и вот уже различаешь и серые, и голубые, и разных оттенков синеватые и зеленоватые цвета. И видишь фактуру (все они фактурны), которая тоже создает какой-то цветовой эффект. А еще через десять — пятнадцать минут осознаешь, что весь этот цикл — некое подведение итогов двадцатипятилетнему творчеству. Тут и шемякинские бутылки, и шемякинские черепа, и шемякинские мясные туши, и шемякинские хлеба, и шемякинские карнавалы... Тут питерский, парижский и нью-йоркский периоды переплелись между собой, художник суммировал, синтезировал все свои поиски и находки. Вернувшись к излюбленному, утонченному серебристо-серому колориту ленинградской поры, Шемякин в то же время трансформировал в новом ключе свои парижские разработки. Так и родилась эта, не побоюсь громкого слова, замечательная лонг-айлендская серия: палиптих «Кенигсбергские натюрморты», триптих «Погреб», «Натюрморт с тушей», «Автопортрет в виде смерти», «Автопортрет с танцующими в бутылке друзьями на фоне петербургских призраков». Многие из этих картин — своеобразный минимализм: на них изображен лишь один предмет. И каждый из этих холстов заставляет в себя вглядываться и вглядываться, то есть художник добился эффекта медитации и раскрывается перед тобой как бы постепенно.

«У тебя словно открылось не второе, а сразу пятое дыхание», — говорю я Шемякину.

«А у меня ощущение, — отвечает он,— будто я после длительного путешествия вернулся к самому себе. Мне кажется, что дальше я буду совершенствоваться в этом плане».

А закончить я хотел бы, как и начал, словами Алена Боске: «Что же такое эти работы? Скорее всего, интимный дневник творца. Его рука отвергает любые приказы, более того — она не слушает приказов мозга, ею управляющего, ибо может себе позволить управлять самим мозгом. Впрочем, это, конечно же, видимость, так как механизм духовного восприятия, с одной стороны, и движение мускулов руки, с другой, — работают заодно. Порой рисунок предстает как овладенье предметом еще до того, как он осознан; он плод создания руки, некий порыв, материализованный и постигнутый, когда еле видимое становится видимым. Нетерпеливая рука торопится и заполняет кусок поверхности завитками, росчерками, значками без всяких обозначений. Слепое, бесцельное беспокойство длится, как вдруг им овладевает мозг, который в десятые доли секунды переплавляет смутное желание или просто каприз в законченную концепцию, именно так: пробуждается мозг, которому рука сообщила мужество, и запрещает ей вытворять, что вздумается; это он отвечает за предложенное ею в полуслепоте, здесь кончается ее безответственность. Я хочу подчеркнуть, что Шемякин подчиняет импровизацию всеобъемлющему контролю рассудка, но это отнюдь не означает, что он отказывается от импровизации. ...Шемякину нечего бояться мира реального или воображаемого, человеческого или божественного — он в состоянии поведать сразу обо всем — невероятный, аналитичный, счастливый и истерзанный».

Из книги: Александр Глезер "Русские художники на Западе"

Читать еще о художниках-нонконформистах

artwork2.com


Смотрите также