ОПАСНЫЕ СВЯЗИ.. МУЗЫКА ДЕЛЬВИГА. Очки дельвиг


Факультатив по истории. Два поэта, два веселых друга / Общество / Лента.co

   Читать оригинал публикации на diletant.media   

Рубрика подготовлена Diletant. media совместно с сообществом Факультатив по истории.

Выпускник Царскосельского лицея Антон Дельвиг был первым человеком, над чьей смертью плакал сам Пушкин. Как сложилась судьба лучшего друга Александра Сергеевича и что знаменитый поэт нашел в стеснительном и неуклюжем Дельвиге, — в новом материале из рубрики «Факультатив по истории».

Читая трогательную переписку лицеиста Пушкина и лицеиста Дельвига, так и хочется задать вопрос: а почему по фамилиям-то? «Милый Пушкин!», — пишет Дельвиг. «Любезный Дельвиг!», — отвечает Пушкин. Ну прямо как два юных комсомольца, «товарища» только не хватает: дорогой товарищ Пушкин! Вы же вроде лучшие друзья, ребят?

Вообще довольно странно, что они в лицее так подружились, потому что слишком уж они не похожи на первый взгляд: Пушкин был лентяй тот еще, но лентяй веселый и бодрый, а Дельвиг представлял из себя довольно полное и неповоротливое существо, далеко не всегда разговорчивое, то есть, это был не какой-нибудь там румяный крепыш, а неловкий, медлительный юноша в очках «с тупой памятью», как Александр Сергеевич выразился. Тучный, неуклюжий, вечно роняющий свое пенсне, утром его не добудиться, встанет пораньше — голова кружится. В учебе он не блистал, языков долго не мог выучить, в общем, по воспоминаниям учителей, «барон с весьма посредственными данными». Хотя барон — это громко сказано, от барона там одно слово осталось, звучит красиво, а на самом деле отец Дельвига служил в Кремле помощником коменданта, и денег в его семье было, откровенно говоря, в обрез. А после смерти отца у Дельвига не осталось ни души. Крепостной души.

Женился он тоже не очень выгодно, скорее, по любви. О невесте — Софье Салтыковой — родителям написал прямо: наследство за ней небольшое, зато она человек хороший. Увы, хороший человек Софья Михайловна была хорошей недолго. Сначала она, как и положено влюбленной девятнадцатилетней барышне, умилялась Антоном Антоновичем («Что мне нравится, — так это то, что он носит очки»), но вскоре, видать, семейная жизнь с застенчивым очкариком ей наскучила, тем более, что в интересных кавалерах недостатка не было, и начались измены. Дельвиг деликатно молчал. В бабах он разочаровался, еще едва окончив Лицей, и в шутку объяснял это так: «В Лицее мне запрещали носить очки, зато все женщины казались мне прекрасны; как я разочаровался в них после выпуска». Жене он посвятил всего одно стихотворение.

Вот она, огромная разница с Пушкиным. Пушкин бы посвятил штук двадцать. Как минимум. И все чудесные. Правда, при этом он бы еще написал сто чудесных стихов чужим женам, но это уже другой разговор. Пушкин мог приревновать жену к человеку, которого в обществе считают чуть ли не гомосексуалистом, к человеку, который без пяти минут женат на другой, вызвать его на дуэль и всерьез с ним стреляться, даже не имея толком никаких стопроцентных доказательств измены и поруганной чести. Дельвиг, который, заходя в собственный дом, вынужден был разве что не топать и кашлять у порога, чтобы нескромные посетители дражайшей супруги успели натянуть штаны, так и не вызвал на дуэль никого. Как ему это удалось в такую горячую эпоху — загадка, право. «Его жизнь была богата не романтическими приключениями», — вспоминал Пушкин.

А чем? Конечно, литературой. Ни на какой службе он не задерживался. Даже плёвая работа библиотекарем у Крылова оказалась Антону Антоновичу не под силу. Он только сидел и целыми днями читал книжки. Многие вообще недоумевали, что Пушкин нашел в Дельвиге. Ну, поэт. Но красноречием в салонах не блещет, красотой не отличается и, в целом, довольно замкнутый тип, однако в тесной компании Дельвиг как будто преображался. Он мог часами рассказывать о еще не написанных произведениях, на ходу развивал сюжетные линии. У Дельвига, к слову, было отличное воображение. Он любил сочинять всякие небылицы, изображая себя главным героем невероятных приключений, и посмеиваться над доверчивыми слушателями. А вообще, знаете, когда такое вокруг творится, можно и посочинять немного. Красиво жить в выдуманном мире не запретишь.

Автор — Ольга Андреева.

lenta.co

ОПАСНЫЕ СВЯЗИ. МУЗЫКА ДЕЛЬВИГА. Успехи ясновидения

ОПАСНЫЕ СВЯЗИ.

МУЗЫКА ДЕЛЬВИГА

Смерть Дельвига нагоняет на меня тоску. Помимо прекрасного таланта, то была отлично устроенная голова и душа незаурядного закала. Он был лучшим из нас.

А. С. Пушкин - Е. М. Хитрово

Антон Дельвиг, забытый сочинитель, погребен в январе 1831 года на Волковом кладбище. Над костями, ушедшими в толщу болота, - ни плиты, ни креста.

Одноименный персонаж из мифологии, заменяющей нам историю литературы, - вялый увалень, ленивец сонный, лицейский Винни Пух - числится за Некрополем Александро-Невской лавры; там надгробия Дельвига, Данзаса, чье-то еще составлены рядком согласно строфе гениального соученика покойных: коллектив курса неразделим и вечен, как душа.

Детский мундирчик присвоен Дельвигу навсегда - и простодушный взгляд сквозь очки. Даже есть такой портрет, якобы с натуры, хранится в Пушкинском Доме, - но:

- В Лицее мне запрещали носить очки, - жаловался Дельвиг одному приятелю, - зато все женщины казались мне прекрасны; как я разочаровался в них после выпуска!

Неизвестный художник приврал - с наилучшими намерениями, конечно; сходство соблюдено, а притом осталось напоминание, чем данная личность интересна: однокашник Пушкина, младший парнасский брат, верный оруженосец.

Дельвиг, действительно, сразу, намного раньше всех, догадался, в чьем времени живет, и свою роль в толпе исполнял без страха и упрека.

Жизнь Дельвига сосредоточена была на литературе. Литература состояла из Пушкина и его современников. Подобный подход упрощает существование писателю, как Дельвиг, не подверженному зависти: будь современником полезным, надежным, а сам хоть не пиши.

Даже в ранней молодости он о собственной литературной славе помышлял с улыбкой: не забавно ли вообразить, как через сколько-то столетий лапландские какие-нибудь археологи откопают в руинах Петербурга чудом сохранившийся ларец со стихами бедного Дельвига:

Пышный город опустеет,

Где я был забвен,

И река зазеленеет

Меж упадших стен.

Суеверие духами

Башни населит,

И с упавшими дворцами

Ветр заговорит...

Красиво, не правда ли? Что, если эти - и остальные - стихи по случайности уцелеют?

Сколько прений появится:

Где, когда я жил,

Был ли слеп, иль мне родиться

Зрячим Бог судил?

Кто был Лидий, где Темира

С Дафною цвела,

Из чего моя и лира

Сделана была?..

Неуверенные, надо думать, получатся ответы.

Уже и сейчас нелегко дознаться, например, какого роста был барон Дельвиг. Вероятней, что высокого - и тучен (на Пьера Безухова похож? на князя N - мужа Татьяны Дмитриевны, урожденной Лариной?). Некто - отнюдь не друг - роняет вскользь, что барон был человек благородной наружности. В мемуарах родственника сказано: аристократическая фигура, - но это скорей об осанке и выдержке.

Тут изображение двоится. С одной стороны: "всегда отменно хладнокровный", "чрезвычайно обходительный со всеми"; "хотя и любил покутить с близкими, но держал себя очень чинно"... Неприятели же печатно и прозрачно - намекали: сильно попивает. Как ни странно, старший парнасский брат в энциклопедии русской жизни дал этим толкам свежую пищу: Ленский накануне дуэли, ночью, один, сам себе декламирует только что сочиненные стихи,

Как Дельвиг пьяный на пиру.

Очевидно, что это шутка, и самая что ни на есть дружелюбная, - но, согласитесь, почему-то не смешная; автор слишком сердится на Ленского за "любовную чепуху", которую сам же вместо него зарифмовал, - а она предсмертная (и чем хуже "стрелой пронзенный" - "мрака заточенья" из классического шедевра? - такой же алгебраический оборот), - словом, Ленского жаль, да и Дельвиг, если вдуматься, выглядит очень уж одиноким.

Собрание невеселых анекдотов и недобрых острот - почти вся биография Дельвига.

Ведь это он в день знаменитого лицейского экзамена спозаранку дожидался на лестнице приезда Державина, чтобы поцеловать руку, написавшую "Водопад", - и дождался озабоченного вопроса:

- Где, братец, здесь нужник?

Это он вызвал Булгарина на дуэль, а наглый Фаддей через Рылеева, своего секунданта, отказался стреляться, передав, что видел на своем веку, дескать, больше крови, чем барон Дельвиг - чернил.

И ему подарил Пушкин человеческий череп - уверяя, будто это череп одного из баронов Дельвигов, средневековых рыцарей, и выкраден из церковного склепа в Риге:

"Большая часть высокородных костей досталась аптекарю. Мой приятель Вулъф получил в подарок череп и держал в нем табак. Он рассказывал мне его историю, и, зная, сколько я тебя люблю, уступил мне череп одного из тех, которым обязан я твоим существованием..."

А какой славной эпитафией проводила Дельвига на тот свет А. П. Керн, гений чистой красоты:

"Вчера получил я письмо от Анны Петровны, - записал в дневнике вышеупомянутый Вульф, любовник и двоюродный брат этой дамы, - в конце которого она прибавляет: "Забыла тебе сказать новость: барон Дельвиг переселился туда, где нет "ревности и воздыханий""".

Даже Вульфа покоробило, и он добавляет с укоризной: "Вот как сообщают о смерти тех людей, которых за год перед сим мы называли своими лучшими друзьями".

Самая смерть Дельвига обратилась в скверный анекдот, удивительно распространенный. Строго говоря, советский аттестат зрелости обязывает иметь о Дельвиге такие сведения: друг детства (ясно - чей) - сочинил популярный текст "Соловей мой, соловей, Голосистый соловей" (далее неразборчиво) для колоратурного сопрано - и загублен самодержавием.

Отличники вспомнят и подробности: по доносу Булгарина распечен Бенкендорфом, вследствие чего умер от простуды, - но эти подробности только вредят эффекту правдоподобия.

Чтобы генерал Бенкендорф - хоть и правнук бургомистра Риги, то есть дворянин всего лишь в четвертом поколении, но все же человек светский, топал ногами на барона Дельвига, потомка крестоносцев, и орал благим матом: в Сибирь тебя упеку! и Пушкина твоего! и с Вяземским вместе! - само по себе сомнительно; невероятно грубо и, сверх того, совершенно наперекор явному пусть показному - благоволению, знаками коего царь приручал как раз в это время и Вяземского, и особенно Пушкина (кстати - неужели Дельвиг не известил бы Пушкина о новой угрозе?).

Но допустим, что Бенкендорф позволил себе забыться до последней степени (недаром же ему пришлось через несколько дней принести извинения), - возможно ли, чтобы Дельвиг - серьезный, храбрый, невозмутимый Дельвиг - пал смертью Акакия Башмачкина?[1]

Допустим и это. Но каков же диагноз? Башмачкин - тот, судя по всему, подхватил дифтерию. Выбежал от Значительного Лица потный, потерянный ("В жизнь свою он не был еще так сильно распечен генералом, да еще и чужим") шел по вьюге разинув рот - "вмиг надуло ему в горло жабу" - на другой день обнаружилась у него сильная горячка - на третий наступила смерть.

Дельвиг простудился через два месяца после визита к Бенкендорфу - 5 января, в понедельник (в первый же день, как вышел из дому; все это время боролся с приступом всегдашней своей ипохондрии; так что шефу жандармов на Страшном Суде придется все-таки вспомнить и Дельвига).

"Но эта болезнь, простуда, очень казалась обыкновенною, - пишет Плетнев Пушкину. - 9-го числа он говорил со мною обо всем, нисколько не подозревая себя опасным. В Воскресенье показались на нем пятна. Его успокоили, уверив, что это лихорадочная сыпь, и потому-то он принял меня так весело, сказав, что теперь он спокоен..."

Позвольте, позвольте. Что за пятна? И что это значит - "его успокоили"? Отговорили звать врача?

В воспоминаниях двоюродного брата написано, что в роковое это воскресенье - 11 января - Дельвиг "почувствовал себя нехорошо". Но перемогся - видно, успокоили, - сел за фортепьяно, сыграл и спел сам себе (см. выше, о Ленском) несколько песен собственного сочинения. Потом заехал Плетнев, и, как мы уже знаем, Дельвиг рассказал ему о пятнах на теле, и что это - ему объяснили - никакие не пятна, просто сыпь, и "что теперь он по крайней мере совсем спокоен".

Мы не смерти боимся, но с телом расстаться нам жалко:

Так не с охотою мы старый сменяем халат.

Плетнев уехал без какого бы то ни было предчувствия - а Дельвигу вскоре "сделалось хуже" (по осторожным словам родственника) - должно быть, он потерял сознание и больше уже не приходил в себя. Два доктора, прибывшие к вечеру, "нашли Дельвига в гнилой горячке и подающим мало надежды к выздоровлению". В среду в 8 вечера он скончался. О последних трех днях и двух ночах никто из докторов, родственников и друзей никогда не проронил ни слова. В четверг баронесса "приказала" Сомову - ближайшему сотруднику Дельвига по "Литературной газете", - чтобы он написал поэту Баратынскому и его брату Сергею Абрамовичу в Москву: пусть скажут "всем, всем, кто знал и любил покойника, нашего незабвенного друга, что они более не увидят его, что Соловей наш умолк на вечность".

О состоянии вдовы Сомов в этом письме сообщает: "Она тверда, но твердость эта неутешительна: боюсь, чтобы она не слишком круто переламывала себя".

В этот же день обнаружилось: чуть ли не все наличные деньги - шестьдесят тысяч - из кабинета Дельвига кем-то украдены. В субботу, в день его именин, потомка крестоносцев свезли на кладбище для бедных. В июне Софья Михайловна тайно обвенчалась с Сергеем Баратынским[2]. Напечатано письмо, в котором она объясняет задушевной подруге, отчего не было ни малейшей возможности износить башмаки: во-первых, новый муж любит ее шесть лет и дольше терпеть не в силах; во-вторых - она беременна.

Самодержавие ли сгубило Дельвига? Точно ли Бенкендорф один виноват в его смерти? Если бы Пушкин верил этому слуху, - разве сумел бы он поддерживать в бесконечной переписке с генералом - вскоре графом - нужный тон? ("...Совестясь беспокоить поминутно Его Величество, раза два обратился к Вашему покровительству, когда цензура недоумевала, и имел счастие найти в Вас более снисходительности, нежели в ней".) Наперснику императора, понятно, не нагрубишь, - но комплименты сатрапу, вогнавшему в гроб Дельвига? Невозможно.

Есть странности в этой мрачной истории. Но лучше думать, что Дельвиг умер своей смертью, предпочтя ее - как Пушкин впоследствии - "обыкновенному уделу" неубитого Ленского. Он, видите ли, надеялся на вечную взаимную супружескую любовь - и не сумел смириться с проигрышем - и кого же тут винить?

За что, за что ты отравила

Неисцелимо жизнь мою?

Ты как дитя мне говорила:

Верь сердцу, я тебя люблю!

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

И много ль жертв мне нужно было?

Будь непорочна, я просил,

Чтоб вечно я душой унылой

Тебя без ропота любил.

В автографе стихотворения каждая строчка старательно зачеркнута. Этот упрек Софья Михайловна посчитала бы несправедливым. Ведь женщины так редко говорят правду не оттого, что не хотят: просто они ее не знают. В 1825 году, летом, невестой, она любила Дельвига: "И кто только может не любить его! Это - ангел!" - писала она в провинцию своей единственной конфидентке.

И в конце того же года, 22 декабря, через два почти месяца после свадьбы: "Ах, мой друг, я горю, я люблю так, как никогда не думала, что можно любить, я люблю больше, чем любила до брака, я обожаю..."

Чуть ли не в этом же письме рассказаны политические новости: неделю назад случилось в столице возмущение; много арестов, кое-кто взят из знакомых - Каховский, кто-то еще...

Она была очень молода и не считала нужным помнить, что не далее как весной Каховский был ей дороже всех на свете:

"...Я старалась уверить себя в том, что я вылечилась, не вылечившись в действительности... Если бы я могла выйти за Пьера! Боже мой, что случится еще со мною? Откуда это, что я все еще принадлежу вся ему..."

В сущности, ничего не было. Летний прошлогодний роман. Несколько недальних прогулок, несколько разговоров. Каховский торопился. В имение Крашнево (Ельнинского уезда Смоленской губернии), где гостил действительный камергер Салтыков с восемнадцатилетней дочерью Софьей, Каховский прибыл 2 августа вечером. 15 августа он уже расспрашивал девочку: сумеет ли она уломать отца, если полюбит кого-либо, кто не совсем ему по душе, - и наставлял, что так бывает сплошь и рядом. 18 числа довольно отрывисто признался в любви, потребовал немедленного ответного признания и, разумеется, добился его легко. Откуда ей было знать, что, проигравшись в пух, Каховский одержим надеждой подцепить богатую невесту? Он был так похож на ее любимого героя - на Кавказского Пленника! Он уверял, что знаком с самим Пушкиным, и в доказательство читал неопубликованные стихи. Он говорил, "что ему мало вселенной, что ему все тесно, и что он уже был влюблен с семи лет"... Его счастливая избранница тотчас побежала к тетушке (хозяйке имения, кузине Каховского) - рассказать, что судьба ее решена; тетушка поспешила к дядюшке, тот - к папеньке, камергеру Салтыкову. Папенька воскликнул: "Они убьют меня!" - тут "с ним сделались его спазмы", - после чего забылся сном, проснувшись же, просил никогда более не напоминать ему об этом ужасном происшествии. Вольнолюбивый был представитель передового дворянства, о Руссо не мог говорить без слез, и в "Арзамасе" некогда состоял, - однако же отдать единственную дочь за странствующего романтика пожадничал.

Каховский уехал, и Софья больше никогда его не видела. Под Рождество он объявился в Петербурге и засыпал ее письмами, предлагал бежать из дома и тайно с ним обвенчаться где-нибудь за городом. 15 января 1825 года вечером прислал решительное требование: или завтра же побег, или - "...Я не живу ни минуты, если вы мне откажете!.. Не будете отвечать сего дня, я не живу завтра - но ваш я буду и за гробом".

Бежать из дому Софья не решилась. Она была влюблена в героя поэмы - но с охотой пошла замуж за ближайшего друга ее автора, предвкушая, как станет звездой литературного салона. Дельвиг полагал - и другие так думали, - что не влюбись он в мае, не женись в октябре - непременно замешался бы в заговор. И попал бы в лучшем случае на поселение - хотя бы за то, что знал и не донес. Вместо этого 14 декабря он прошелся по бульвару, постоял возле кондитерской на углу площади и Вознесенского проспекта; в кондитерской теснились предводители восстания[3] (там и Каховский, наверное, поедал последний в своей жизни пирожок; если бы Софья не трепетала перед отцом, глядишь, и Милорадович остался бы в живых, и Стюрлер... и Каховского, значит, не повесили бы). Дельвиг не зашел в кондитерскую - поспешил домой, чтобы жена не волновалась.

Когда, душа, просилась ты

Погибнуть иль любить,

Когда желанья и мечты

К тебе теснились жить,

Когда еще я не пил слез

Из чаши бытия,

Зачем тогда, в венке из роз,

К теням не отбыл я!

Дельвиг мало сочинил бессмертных текстов: эту "Элегию" (и то посередке - провал), еще три-четыре строфы в разных стихотворениях - и только. Но без него нечто важное осталось бы непроизнесенным, беззвучным. Не думаю, что он вычитал у Шекспира это меланхолическое негодование, это чувство, будто живешь ради чьей-то неумной, непристойной, безжалостной, до слез обидной шутки. Положим, и Пушкин знал, что судьба - огромная обезьяна, которой дана полная воля ("Кто посадит ее на цепь? не ты, не я, никто. Делать нечего, так и говорить нечего"), - но находил удовольствие в том, чтобы ее дразнить.

Из людей этого поколения только Дельвиг и Тютчев не подражали Пушкину ни в стихах, ни в жизни - не хотели и не могли. Внутренняя музыка у каждого из них была совсем другая. Вот и четырехстопный ямб в "Элегии" нисколько не похож на общеупотребительный; темп и фразировка, падение рифм дают интонацию, до Дельвига в русской речи неизвестную:

Не нарушайте ж, я молю,

Вы сна души моей

И слова страшного "люблю"

Не повторяйте ей!

Дельвиг редко пользовался ямбом, часто обходился без рифм, вообще предпочитал асимметричную мелодику и несуществующие жанры. Пушкин ценил в его идиллиях "прелесть более отрицательную, чем положительную"; это справедливо и для русских песен Дельвига: они не слезливы и не слащавы; равно для идиллий - они не знают покоя.

Сквозь его стихи проглядывает характер необычный, страстно-задумчивый, горестный, скрытный. "Спрашивали одного англичанина, - говорит князь Вяземский, - любит ли он танцевать? "Очень люблю, - отвечал он, - но не в обществе и не на бале, а дома один или с сестрою". Дельвиг походил на этого англичанина".

Да. Но зато ни капельки не походил на модного литературного героя. В половине 20-х годов, как известно, Кавказские Пленники отправились - не своей охотой - на Кавказ, или в Сибирь, или еще дальше, - но зато расплодилась, особенно в нечерноземных губерниях, тьма Онегиных, то есть как бы Пушкиных без дарованья...

Одного такого звали Алексей Вульф. Зимой 1827-го они с настоящим Пушкиным в одном экипаже прибыли в Петербург (имея в багаже среди прочих вещей череп для Дельвига) и на следующий по приезде день явились с визитом в домик на Владимирской улице, где проживали Дельвиги, где наняла недавно квартиру и Анна Петровна Керн, успевшая уже сделаться приятельницей баронессы. (Дельвигу это, конечно, не нравилось, потому что Анна Петровна, милый демон, к этому времени была уже такая особа, которую довольно обширный круг людей полагал как бы общим достоянием; выдающиеся литераторы с удовольствием сообщали один другому - как Пушкин Соболевскому: дескать, с помощью Божией я на днях - - мадам Керн. Дельвиг ее прелестями добродушно брезговал. Она его ненавидела - и была с ним накоротке, точно дружила с детства; Софья Михайловна без нее скучала).

Что до Вульфа, то в столицу он приехал "кандидатом успехов вообще в обществе и особенно в любви" - это его собственные слова. О женщинах и о том, как с ними обращаться, много слышал от Пушкина, практического же опыта почти не имел, кроме уроков Анны Петровны. ("Другие были девственницы или в самом деле, или должны были оставаться такими", - так что многочисленные победы над псковскими барышнями в счет не шли.) Баронесса Дельвиг, пустившаяся кокетничать с ним в первый же день знакомства, показалась вчерашнему студенту прямо находкой.

"Рассудив, что, по дружбе ее с Анной Петровной, и по разным слухам, она не должна быть весьма строгих правил, что связь с женщиною гораздо выгоднее, нежели с девушкою, решился я ее предпочесть... тем более, что, не начав с ней пустыми нежностями, я должен был надеяться скоро дойти до сущного. - Я не ошибся в моем расчете".

Роман длился - с перерывами - до начала февраля 1829 года, когда Вульф поступил в гусарский полк и уехал в армию. Вульф нисколько не любил Софью Михайловну и очень боялся Дельвига, - но не зря же он упивался романом Шодерло де Лакло - и не зря Пушкин писал ему: "Тверской Ловелас С. Петербургскому Вальмону здравия и успехов желает" (Пушкин был осведомлен, как-то раз даже застал нечаянно Вульфа наедине с баронессой в нежную минуту). Казалось необыкновенно заманчиво и занятно растлевать жену приятеля - к тому же человека известного - "пламенным языком сладострастных осязаний", как выражался Вульф, перевирая строчку Баратынского. Удовольствие бывало тем сильней, что в соседней комнате Анна Петровна передавала свой опыт младшему двоюродному брату барона Дельвига восемнадцатилетнему прапорщику. "Я истощил свой ум, придумывая новые - - -", - сетует Вульф в дневнике, отмечая, однако же, с достоинством, что держал баронессу в такой же строгости, как и псковских девственниц: "Я не имел ее совершенно - потому что не хотел, - совесть не позволяла мне поступить так с человеком, каков барон..." Для де Вальмона из Малинников это был психологический этюд - как сказали бы в наши дни, эксперимент с включенным наблюдателем. Анна Петровна, осуществляя общее руководство, тоже едва ли не чувствовала себя маркизой де Мертей. Жертву игра захватила. Много ли нужно, чтобы свести женщину с ума. Из романтизма в цинизм - всего несколько ступенек, но по лестнице крутой, винтовой, темной.

Ездили компанией в Красный Кабачок - известный загородный трактир: Дельвиг, Вульф, Сомов, кузен Дельвига, кто-то еще, и Софья Михайловна с Анной Петровной.

"Поужинав вафлями, мы отправились в обратный путь. - Софьи и мое тайное желание исполнилось: я сел с нею, третьим же был Сомов, - нельзя лучшего, безвреднейшего товарища было пожелать... Ветер и клоками падающий снег заставлял каждого более закутывать нос, чем смотреть около себя. Я воспользовался этим: как будто от непогоды покрыл я и соседку моею широкой медвежьей шубой, так что она очутилась в моих объятиях, - но и это не удовлетворило меня, - должно было извлечь всю возможную пользу из счастливого случая...

...С этого гулянья Софья совершенно предалась своей временной страсти и, почти забывая приличия, давала волю своим чувствам, которыми никогда, к несчастью, не училась она управлять. Мы не упускали ни одной удобной минуты для наслаждения..."

Пушкин писал Вульфу из Тверской губернии: "Как жаль, любезный Ловлас Николаевич, что мы здесь не встретились! То-то побесили б мы Баронов и простых дворян!" (С демонским восторгом репетировал Пушкин собственную гибель, приняв зачем-то роль, которую через шесть лет припишет Геккерну. Кто-то сказал в 1837 году: будь жив Дельвиг, он не допустил бы убийства; пожалуй; среди всех этих стареющих безумных юношей Дельвиг был единственный взрослый. От Дантеса он Пушкина заслонил бы - а от судьбы? От того же Вульфа, страшно оживившегося при известии о женитьбе Пушкина: "Если круговая порука есть в порядке вещей, то сколько ему бедному носить рогов, то тем вероятнее, что его первым делом будет развратить жену..." Анна Петровна и в качестве почтенной мемуаристки начинает повествование об этой женитьбе с остроты, якобы сказанной Пушкиным баронессе Дельвиг в 1829 году: "Он привел фразу - кажется, г-жи Виллуа, которая говорила сыну: "Говорите о себе с одним только королем, а о своей жене - ни с кем, иначе вы всегда рискуете говорить о ней с кем-то, кто знает ее лучше вас"").

Что думал Дельвиг? Мы только знаем, что ему снилось. 1828 год, стихотворение "Сон" (раньше называлось "Голос во сне"). Если забыть, что рассказано выше, - оно невнятное, почти неживое, а на самом деле - одно из наиболее удивительных в девятнадцатом веке: метафора отпирается и приводится в движение личным шифром, как у символистов.

"Мой суженый, мой ряженый,

Услышь меня, спаси меня!

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Я сбилася с тропы, с пути,

С тропы, с пути, с дороженьки,

И встретилась я с ведьмою,

С заклятою завистницей

Красы моей - любви твоей.

Мой суженый, мой ряженый,

Я в вещем сне впоследнее

К тебе пришла: спаси меня!

С зарей проснись, росой всплеснись,

С крестом в руке пойди к реке,

Благословясь, пустися вплавь,

И к берегу заволжскому

Тебя волна прибьет сама.

На всей красе на береге

Растет, цветет шиповничек:

В шиповничке - душа моя:

Тоска - шипы, любовь - цветы,

Из слез моих роса на них.

Росу сбери, цветы сорви,

И буду я опять твоя".

- Обманчив сон, не вещий он!

По гроб грустить мне, молодцу!

Не Волгой плыть, а слезы лить!

По Волге брод - саженный лед,

По берегу ж заволжскому

Метет, гудит метелица!

Ничего нельзя было исправить, нечем помочь, незачем жить.

Незачем? Судьба не спрашивает. В мае 1830-го, поздравляя новобрачного Пушкина, Дельвиг пожелал ему "быть столько же счастливым, сколько я теперь", - и пояснил: "Я отец дочери Елизаветы. Чувство, которое, надеюсь, и ты будешь иметь, чувство быть отцом истинно поэтическое, не постигаемое холостым вдохновением..."

Вульф и Керн исчезли с горизонта; ипохондрия прошла - но только до августа.

В августе Дельвиг загрустил опять. Какую-то повесть якобы сочинял, не записывая, - только рассказал однажды сюжет - о погибшем семейном счастье, об оскорбленной любви, о нежеланном ребенке... "Не помню, как намеревался Дельвиг кончить свою семейную и келейную драму, - аккуратно играет словами Вяземский. - Кажется, преждевременною смертью молодой женщины".

Барочная архитектура мелодий Дельвига волнует лишь самых грустных. Лермонтов кое-что перенял; Анненский; Ходасевич.

Был в русской литературе человек, на Дельвига похожий: в таинственном рассказе "Ионыч" не случайно звучит "Элегия".

Вернее: Чехов тоже походил на того англичанина, что любил танцевать дома, один или с сестрой.

Дельвигу танцевать было не с кем, он утешался пением. Последний романс его был такой:

Нет, я не ваш, веселые друзья,

Мне беззаботность изменила.

Любовь, любовь к молчанию меня

И к тяжким думам приучила.

Нет, не сорву с себя ее оков!

В ее восторгах неделимых

О, сколько мук! о, сколько сладких снов!

О, сколько чар неодолимых.

В Лицее, на уроках, прогулках и пирушках, Дельвиг то и дело засыпал то есть задумывался. Одна из тогдашних мыслей, вероятно, поддерживала его до конца. Ее пересказал в каком-то письме Пушкин:

"Цель поэзии - поэзия - как говорит Дельвиг (если не украл этого)".

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

psy.wikireading.ru

ОПАСНЫЕ СВЯЗИ. МУЗЫКА ДЕЛЬВИГА. Такой способ понимать

ОПАСНЫЕ СВЯЗИ. МУЗЫКА ДЕЛЬВИГА

Смерть Дельвига нагоняет на меня тоску. Помимо прекрасного таланта, то была отлично устроенная голова и душа незаурядного закала. Он был лучшим из нас.

А. С. Пушкин — Е. М. Хитрово

Антон Дельвиг, забытый сочинитель, погребен в январе 1831 года на Волковом кладбище. Над костями, ушедшими в толщу болота, — ни плиты, ни креста.

Одноименный персонаж из мифологии, заменяющей нам историю литературы, — вялый увалень, ленивец сонный, лицейский Винни Пух — числится за Некрополем Александро-Невской лавры; там надгробия Дельвига, Данзаса, чье-то еще составлены рядком согласно строфе гениального соученика покойных: коллектив курса неразделим и вечен, как душа.

Детский мундирчик присвоен Дельвигу навсегда — и простодушный взгляд сквозь очки. Даже есть такой портрет, якобы с натуры, хранится в Пушкинском Доме, — но:

— В Лицее мне запрещали носить очки, — жаловался Дельвиг одному приятелю, — зато все женщины казались мне прекрасны; как я разочаровался в них после выпуска!

Неизвестный художник приврал — с наилучшими намерениями, конечно; сходство соблюдено, а притом осталось напоминание, чем данная личность интересна: однокашник Пушкина, младший парнасский брат, верный оруженосец.

Дельвиг, действительно, сразу, намного раньше всех, догадался, в чьем времени живет, и свою роль в толпе исполнял без страха и упрека.

Жизнь Дельвига сосредоточена была на литературе. Литература состояла из Пушкина и его современников. Подобный подход упрощает существование писателю, как Дельвиг, не подверженному зависти: будь современником полезным, надежным, а сам хоть не пиши.

Даже в ранней молодости он о собственной литературной славе помышлял с улыбкой: не забавно ли вообразить, как через сколько-то столетий лапландские какие-нибудь археологи откопают в руинах Петербурга чудом сохранившийся ларец со стихами бедного Дельвига:

Пышный город опустеет,

Где я был забвен,

И река зазеленеет

Меж упадших стен.

Суеверие духами

Башни населит,

И с упавшими дворцами

Ветр заговорит…

Красиво, не правда ли? Что, если эти — и остальные — стихи по случайности уцелеют?

Сколько прений появится:

Где, когда я жил,

Был ли слеп, иль мне родиться

Зрячим Бог судил?

Кто был Лидий, где Темира

С Дафною цвела,

Из чего моя и лира

Сделана была?..

Неуверенные, надо думать, получатся ответы.

Уже и сейчас нелегко дознаться, например, какого роста был барон Дельвиг. Вероятней, что высокого — и тучен (на Пьера Безухова похож? на князя N — мужа Татьяны Дмитриевны, урожденной Лариной?). Некто — отнюдь не друг — роняет вскользь, что барон был человек благородной наружности. В мемуарах родственника сказано: аристократическая фигура, — но это скорей об осанке и выдержке.

Тут изображение двоится. С одной стороны: «всегда отменно хладнокровный», «чрезвычайно обходительный со всеми»; «хотя и любил покутить с близкими, но держал себя очень чинно»… Неприятели же печатно — и прозрачно — намекали: сильно попивает. Как ни странно, старший парнасский брат в энциклопедии русской жизни дал этим толкам свежую пищу: Ленский накануне дуэли, ночью, один, сам себе декламирует только что сочиненные стихи,

Как Дельвиг пьяный на пиру.

Очевидно, что это шутка, и самая что ни на есть дружелюбная, — но, согласитесь, почему-то не смешная; автор слишком сердится на Ленского за «любовную чепуху», которую сам же вместо него зарифмовал, — а она предсмертная (и чем хуже «стрелой пронзенный» — «мрака заточенья» из классического шедевра? — такой же алгебраический оборот), — словом, Ленского жаль, да и Дельвиг, если вдуматься, выглядит очень уж одиноким.

Собрание невеселых анекдотов и недобрых острот — почти вся биография Дельвига.

Ведь это он в день знаменитого лицейского экзамена спозаранку дожидался на лестнице приезда Державина, чтобы поцеловать руку, написавшую «Водопад», — и дождался озабоченного вопроса:

— Где, братец, здесь нужник?

Это он вызвал Булгарина на дуэль, а наглый Фаддей через Рылеева, своего секунданта, отказался стреляться, передав, что видел на своем веку, дескать, больше крови, чем барон Дельвиг — чернил.

И ему подарил Пушкин человеческий череп — уверяя, будто это череп одного из баронов Дельвигов, средневековых рыцарей, и выкраден из церковного склепа в Риге:

«Большая часть высокородных костей досталась аптекарю. Мой приятель Вульф получил в подарок череп и держал в нем табак. Он рассказывал мне его историю, и, зная, сколько я тебя люблю, уступил мне череп одного из тех, которым обязан я твоим существованием…»

А какой славной эпитафией проводила Дельвига на тот свет А. П. Керн, гений чистой красоты:

«Вчера получил я письмо от Анны Петровны, — записал в дневнике вышеупомянутый Вульф, любовник и двоюродный брат этой дамы, — в конце которого она прибавляет: „Забыла тебе сказать новость: барон Дельвиг переселился туда, где нет „ревности и воздыханий““».

Даже Вульфа покоробило, и он добавляет с укоризной: «Вот как сообщают о смерти тех людей, которых за год перед сим мы называли своими лучшими друзьями».

Самая смерть Дельвига обратилась в скверный анекдот, удивительно распространенный. Строго говоря, советский аттестат зрелости обязывает иметь о Дельвиге такие сведения: друг детства (ясно — чей) — сочинил популярный текст «Соловей мой, соловей, Голосистый соловей» (далее неразборчиво) для колоратурного сопрано — и загублен самодержавием.

Отличники вспомнят и подробности: по доносу Булгарина распечен Бенкендорфом, вследствие чего умер от простуды, — но эти подробности только вредят эффекту правдоподобия.

Чтобы генерал Бенкендорф — хоть и правнук бургомистра Риги, то есть дворянин всего лишь в четвертом поколении, но все же человек светский, — топал ногами на барона Дельвига, потомка крестоносцев, и орал благим матом: в Сибирь тебя упеку! и Пушкина твоего! и с Вяземским вместе! — само по себе сомнительно; невероятно грубо и, сверх того, совершенно наперекор явному — пусть показному — благоволению, знаками коего царь приручал как раз в это время и Вяземского, и особенно Пушкина (кстати — неужели Дельвиг не известил бы Пушкина о новой угрозе?).

Но допустим, что Бенкендорф позволил себе забыться до последней степени (недаром же ему пришлось через несколько дней принести извинения), — возможно ли, чтобы Дельвиг — серьезный, храбрый, невозмутимый Дельвиг — пал смертью Акакия Башмачкина?[2]

Допустим и это. Но каков же диагноз? Башмачкин — тот, судя по всему, подхватил дифтерию. Выбежал от Значительного Лица потный, потерянный («В жизнь свою он не был еще так сильно распечен генералом, да еще и чужим») — шел по вьюге разинув рот — «вмиг надуло ему в горло жабу» — на другой день обнаружилась у него сильная горячка — на третий наступила смерть.

Дельвиг простудился через два месяца после визита к Бенкендорфу — 5 января, в понедельник (в первый же день, как вышел из дому; все это время боролся с приступом всегдашней своей ипохондрии; так что шефу жандармов на Страшном Суде придется все-таки вспомнить и Дельвига).

«Но эта болезнь, простуда, очень казалась обыкновенною, — пишет Плетнев Пушкину. — 9-го числа он говорил со мною обо всем, нисколько не подозревая себя опасным. В Воскресенье показались на нем пятна. Его успокоили, уверив, что это лихорадочная сыпь, и потому-то он принял меня так весело, сказав, что теперь он спокоен…»

Позвольте, позвольте. Что за пятна? И что это значит — «его успокоили»? Отговорили звать врача?

В воспоминаниях двоюродного брата написано, что в роковое это воскресенье — 11 января — Дельвиг «почувствовал себя нехорошо». Но перемогся — видно, успокоили, — сел за фортепьяно, сыграл и спел сам себе (см. выше, о Ленском) несколько песен собственного сочинения. Потом заехал Плетнев, и, как мы уже знаем, Дельвиг рассказал ему о пятнах на теле, и что это — ему объяснили — никакие не пятна, просто сыпь, и «что теперь он по крайней мере совсем спокоен».

Мы не смерти боимся, но с телом расстаться нам жалко:

Так не с охотою мы старый сменяем халат.

Плетнев уехал без какого бы то ни было предчувствия — а Дельвигу вскоре «сделалось хуже» (по осторожным словам родственника) — должно быть, он потерял сознание и больше уже не приходил в себя. Два доктора, прибывшие к вечеру, «нашли Дельвига в гнилой горячке и подающим мало надежды к выздоровлению». В среду в 8 вечера он скончался. О последних трех днях и двух ночах никто из докторов, родственников и друзей никогда не проронил ни слова. В четверг баронесса «приказала» Сомову — ближайшему сотруднику Дельвига по «Литературной газете», — чтобы он написал поэту Баратынскому и его брату Сергею Абрамовичу в Москву: пусть скажут «всем, всем, кто знал и любил покойника, нашею незабвенного друга, что они более не увидят его, что Соловей наш умолк на вечность». О состоянии вдовы Сомов в этом письме сообщает: «Она тверда, но твердость эта неутешительна: боюсь, чтобы она не слишком круто переламывала себя». В этот же день обнаружилось: чуть ли не все наличные деньги — шестьдесят тысяч — из кабинета Дельвига кем-то украдены. В субботу, в день его именин, потомка крестоносцев свезли на кладбище для бедных. В июне Софья Михайловна тайно обвенчалась с Сергеем Баратынским[3].

Напечатано письмо, в котором она объясняет задушевной подруге, отчего не было ни малейшей возможности износить башмаки: во-первых, новый муж любит ее шесть лет и дольше терпеть не в силах; во-вторых — она беременна.

Самодержавие ли сгубило Дельвига? Точно ли Бенкендорф один виноват в его смерти? Если бы Пушкин верил этому слуху, — разве сумел бы он поддерживать в бесконечной переписке с генералом — вскоре графом — нужный тон? («…Совестясь беспокоить поминутно Его Величество, раза два обратился к Вашему покровительству, когда цензура недоумевала, и имел счастие найти в Вас более снисходительности, нежели в ней».) Наперснику императора, понятно, не нагрубишь, — но комплименты сатрапу, вогнавшему в гроб Дельвига? Невозможно.

Есть странности в этой мрачной истории. Но лучше думать, что Дельвиг умер своей смертью, предпочтя ее — как Пушкин впоследствии — «обыкновенному уделу» неубитого Ленского. Он, видите ли, надеялся на вечную взаимную супружескую любовь — и не сумел смириться с проигрышем — и кого же тут винить?

За что, за что ты отравила

Неисцелимо жизнь мою?

Ты как дитя мне говорила:

Верь сердцу, я тебя люблю!

И много ль жертв мне нужно было?

Будь непорочна, я просил,

Чтоб вечно я душой унылой

Тебя без ропота любил.

В автографе стихотворения каждая строчка старательно зачеркнута Этот упрек Софья Михайловна посчитала бы несправедливым. Ведь женщины так редко говорят правду не оттого, что не хотят: просто они ее не знают. В 1825 году, летом, невестой, она любила Дельвига: «И кто только может не любить его! Это — ангел!» — писала она в провинцию своей единственной конфидентке.

И в конце того же года, 22 декабря, через два почти месяца после свадьбы: «Ах, мой друг, я горю, я люблю так, как никогда не думала, что можно любить, я люблю больше, чем любила до брака, я обожаю…»

Чуть ли не в этом же письме рассказаны политические новости: неделю назад случилось в столице возмущение; много арестов, кое-кто взят из знакомых — Каховский, кто-то еще…

Она была очень молода и не считала нужным помнить, что не далее как весной Каховский был ей дороже всех на свете:

«…Я старалась уверить себя в том, что я вылечилась, не вылечившись в действительности… Если бы я могла выйти за Пьера! Боже мой, что случится еще со мною? Откуда это, что я все еще принадлежу вся ему…»

В сущности, ничего не было. Летний прошлогодний роман. Несколько недальних прогулок, несколько разговоров. Каховский торопился. В имение Крашнево (Ельнинского уезда Смоленской губернии), где гостил действительный камергер Салтыков с восемнадцатилетней дочерью Софьей, Каховский прибыл 2 августа вечером. 15 августа он уже расспрашивал девочку: сумеет ли она уломать отца, если полюбит кого-либо, кто не совсем ему по душе, — и наставлял, что так бывает сплошь и рядом. 18 числа довольно отрывисто признался в любви, потребовал немедленного ответного признания и, разумеется, добился его легко. Откуда ей было знать, что, проигравшись в пух, Каховский одержим надеждой подцепить богатую невесту? Он был так похож на ее любимого героя — на Кавказского Пленника! Он уверял, что знаком с самим Пушкиным, и в доказательство читал неопубликованные стихи. Он говорил, «что ему мало вселенной, что ему все тесно, и что он уже был влюблен с семи лет»… Его счастливая избранница тотчас побежала к тетушке (хозяйке имения, кузине Каховского) — рассказать, что судьба ее решена; тетушка поспешила к дядюшке, тот — к папеньке, камергеру Салтыкову. Папенька воскликнул: «Они убьют меня!» — и «с ним сделались его спазмы», — после чего забылся сном, проснувшись же, просил никогда более не напоминать ему об этом ужасном происшествии. Вольнолюбивый был представитель передового дворянства, о Руссо не мог говорить без слез, и в «Арзамасе» некогда состоял, — однако же отдать единственную дочь за странствующего романтика пожадничал.

Каховский уехал, и Софья больше никогда его не видела. Под Рождество он объявился в Петербурге и засыпал ее письмами, предлагал бежать из дома и тайно с ним обвенчаться где-нибудь за городом. 15 января 1825 года вечером прислал решительное требование: или завтра же побег, или — «…Я не живу ни минуты, если вы мне откажете!.. Не будете отвечать сего дня, я не живу завтра — но ваш я буду и за гробом».

Бежать из дому Софья не решилась. Она была влюблена в героя поэмы — но с охотой пошла замуж за ближайшего друга ее автора, предвкушая, как станет звездой литературного салона. Дельвиг полагал — и другие так думали, — что не влюбись он в мае, не женись в октябре — непременно замешался бы в заговор. И попал бы в лучшем случае на поселение — хотя бы за то, что знал и не донес. Вместо этого 14 декабря он прошелся по бульвару, постоял возле кондитерской на углу площади и Вознесенского проспекта; в кондитерской теснились предводители восстания[4] (там и Каховский, наверное, поедал последний в своей жизни пирожок; если бы Софья не трепетала перед отцом, — глядишь, и Милорадович остался бы в живых, и Стюрлер… и Каховского, значит, не повесили бы). Дельвиг не зашел в кондитерскую — поспешил домой, чтобы жена не волновалась.

Когда, душа, просилась ты

Погибнуть иль любить,

Когда желанья и мечты

К тебе теснились жить,

Когда еще я не пил слез

Из чаши бытия, —

Зачем тогда, в венке из роз,

К теням не отбыл я!

Дельвиг мало сочинил бессмертных текстов: эту «Элегию» (и то посередке — провал), еще три-четыре строфы в разных стихотворениях — и только. Но без него нечто важное осталось бы непроизнесенным, беззвучным. Не думаю, что он вычитал у Шекспира это меланхолическое негодование, это чувство, будто живешь ради чьей-то неумной, непристойной, безжалостной, до слез обидной шутки. Положим, и Пушкин знал, что судьба — огромная обезьяна, которой дана полная воля («Кто посадит ее на цепь? не ты, не я, никто. Делать нечего, так и говорить нечего»), — но находил удовольствие в том, чтобы ее дразнить.

Из людей этого поколения только Дельвиг и Тютчев не подражали Пушкину ни в стихах, ни в жизни — не хотели и не могли. Внутренняя музыка у каждого из них была совсем другая. Вот и четырехстопный ямб в «Элегии» нисколько не похож на общеупотребительный; темп и фразировка, падение рифм дают интонацию, до Дельвига в русской речи неизвестную:

Не нарушайте ж, я молю,

Вы сна души моей

И слова страшного «люблю»

Не повторяйте ей!

Дельвиг редко пользовался ямбом, часто обходился без рифм, вообще предпочитал асимметричную мелодику и несуществующие жанры. Пушкин ценил в его идиллиях «прелесть более отрицательную, чем положительную»; это справедливо и для русских песен Дельвига: они не слезливы и не слащавы; равно для идиллий — они не знают покоя.

Сквозь его стихи проглядывает характер необычный, страстно-задумчивый, горестный, скрытный. «Спрашивали одного англичанина, — говорит князь Вяземский, — любит ли он танцевать? „Очень люблю, — отвечал он, — но не в обществе и не на бале, а дома один или с сестрою“. Дельвиг походил на этого англичанина».

Да. Но зато ни капельки не походил на модного литературного героя. В половине 20-х годов, как известно, Кавказские Пленники отправились — не своей охотой — на Кавказ, или в Сибирь, или еще дальше, — но зато расплодилась, особенно в нечерноземных губерниях, тьма Онегиных, то есть как бы Пушкиных без дарованья…

Одного такого звали Алексей Вульф. Зимой 1827-го они с настоящим Пушкиным в одном экипаже прибыли в Петербург (имея в багаже среди прочих вещей череп для Дельвига) и на следующий по приезде день явились с визитом в домик на Владимирской улице, где проживали Дельвиги, где наняла недавно квартиру и Анна Петровна Керн, успевшая уже сделаться приятельницей баронессы. (Дельвигу это, конечно, не нравилось, потому что Анна Петровна, милый демон, к этому времени была уже такая особа, которую довольно обширный круг людей полагал как бы общим достоянием; выдающиеся литераторы с удовольствием сообщали один другому — как Пушкин Соболевскому: дескать, с помощью Божией я на днях — мадам Керн. Дельвиг ее прелестями добродушно брезговал. Она его ненавидела — и была с ним накоротке, точно дружила с детства; Софья Михайловна без нее скучала.)

Что до Вульфа, то в столицу он приехал «кандидатом успехов вообще в обществе и особенно в любви» — это его собственные слова. О женщинах и о том, как с ними обращаться, много слышал от Пушкина, практического же опыта почти не имел, кроме уроков Анны Петровны. («Другие были девственницы или в самом деле, или должны были оставаться такими», — так что многочисленные победы над псковскими барышнями в счет не шли.) Баронесса Дельвиг, пустившаяся кокетничать с ним в первый же день знакомства, показалась вчерашнему студенту прямо находкой.

«Рассудив, что, по дружбе ее с Анной Петровной, и по разным слухам, она не должна быть весьма строгих правил, что связь с женщиною гораздо выгоднее, нежели с девушкою, решился я ее предпочесть… тем более, что, не начав с ней пустыми нежностями, я должен был надеяться скоро дойти до сущного. — Я не ошибся в моем расчете».

Роман длился — с перерывами — до начала февраля 1829 года, когда Вульф поступил в гусарский полк и уехал в армию. Вульф нисколько не любил Софью Михайловну и очень боялся Дельвига, — но не зря же он упивался романом Шодерло де Лакло — и не зря Пушкин писал ему: «Тверской Ловелас С. Петербургскому Вальмону здравия и успехов желает» (Пушкин был осведомлен — как-то раз даже застал нечаянно Вульфа наедине с баронессой в нежную минуту). Казалось необыкновенно заманчиво и занятно растлевать жену приятеля — к тому же человека известного — «пламенным языком сладострастных осязаний», как выражался Вульф, перевирая строчку Баратынского. Удовольствие бывало тем сильней, что в соседней комнате Анна Петровна передавала свой опыт младшему двоюродному брату барона Дельвига — восемнадцатилетнему прапорщику. «Я истощил свой ум, придумывая новые…» (скажем — забавы), — сетует Вульф в дневнике, отмечая, однако же, с достоинством, что держал баронессу в такой же строгости, как и псковских девственниц: «Я не имел ее совершенно — потому что не хотел, — совесть не позволяла мне поступить так с человеком, каков барон…» Для де Вальмона из Малинников это был психологический этюд — как сказали бы в наши дни, эксперимент с включенным наблюдателем. Анна Петровна, осуществляя общее руководство, тоже едва ли не чувствовала себя маркизой де Мертей. Жертву игра захватила. Много ли нужно, чтобы свести женщину с ума. Из романтизма в цинизм — всего несколько ступенек, но по лестнице крутой, винтовой, темной.

Ездили компанией в Красный Кабачок — известный загородный трактир: Дельвиг, Вульф, Сомов, кузен Дельвига, кто-то еще, и Софья Михайловна с Анной Петровной.

«Поужинав вафлями, мы отправились в обратный путь. — Софьи и мое тайное желание исполнилось: я сел с нею, третьим же был Сомов, — нельзя лучшего, безвреднейшего товарища было пожелать… Ветер и клоками падающий снег заставлял каждого более закутывать нос, чем смотреть около себя. Я воспользовался этим: как будто от непогоды покрыл я и соседку моею широкой медвежьей шубой, так что она очутилась в моих объятиях, — но и это не удовлетворило меня, — должно было извлечь всю возможную пользу из счастливого случая…

…С этого гулянья Софья совершенно предалась своей временной страсти и, почти забывая приличия, давала волю своим чувствам, которыми никогда, к несчастью, не училась она управлять. Мы не упускали ни одной удобной минуты для наслаждения…»

Пушкин писал Вульфу из Тверской губернии: «Как жаль, любезный Ловлас Николаевич, что мы здесь не встретились! То-то побесили б мы Баронов и простых дворян!» (С демонским восторгом репетировал Пушкин собственную гибель, приняв зачем-то роль, которую через шесть лет припишет Геккерну. Кто-то сказал в 1837 году: будь жив Дельвиг, он не допустил бы убийства; пожалуй; среди всех этих стареющих безумных юношей Дельвиг был единственный взрослый. От Дантеса он Пушкина заслонил бы — а от судьбы? от того же Вульфа, страшно оживившегося при известии о женитьбе Пушкина: «Если круговая порука есть в порядке вещей, то сколько ему бедному носить рогов, то тем вероятнее, что его первым делом будет развратить жену…» Лина Петровна и в качестве почтенной мемуаристки начинает повествование об этой женитьбе с остроты, якобы сказанной Пушкиным баронессе Дельвиг в 1829 году: «Он привел фразу — кажется, г-жи Виллуа, которая говорила сыну: „Говорите о себе с одним только королем, а о своей жене — ни с кем, иначе вы всегда рискуете говорить о ней с кем-то, кто знает ее лучше вас“».)

Что думал Дельвиг? Мы только знаем, что ему снилось. 1828 год, стихотворение «Сон» (раньше называлось «Голос во сне»). Если забыть, что рассказано выше, — оно невнятное, почти неживое, а на самом деле — одно из наиболее удивительных в девятнадцатом веке: метафора отпирается и проводится в движение личным шифром, как у символистов.

«Мой суженый, мой ряженый,

Услышь меня, спаси меня!

……………………………………………

Я сбилася с тропы, с пути,

С тропы, с пути, с дороженьки,

И встретилась я с ведьмою,

С заклятою завистницей

Красы моей — любви твоей.

Мой суженый, мой ряженый,

Я в вещем сне впоследнее

К тебе пришла: спаси меня!

С зарей проснись, росой всплеснись,

С крестом в руке пойди к реке,

Благословясь, пустися вплавь,

И к берегу заволжскому

Тебя волна прибьет сама.

На всей красе на береге

Растет, цветет шиповничек:

В шиповничке — душа моя:

Тоска — шипы, любовь — цветы,

Из слез моих роса на них.

Росу сбери, цветы сорви,

И буду я опять твоя».

— Обманчив сон, не вещий он!

По гроб грустить мне, молодцу!

Не Волгой плыть, а слезы лить!

По Волге брод — саженный лед,

По берегу ж заволжскому

Метет, гудит метелица!

Ничего нельзя было исправить, нечем помочь, незачем жить.

Незачем? Судьба не спрашивает. В мае 1830-го, поздравляя новобрачного Пушкина, Дельвиг пожелал ему «быть столько же счастливым, сколько я теперь», — и пояснил: «Я отец дочери Елизаветы. Чувство, которое, надеюсь, и ты будешь иметь, чувство быть отцом истинно поэтическое, не постигаемое холостым вдохновением…»

Вульф и Керн исчезли с горизонта; ипохондрия прошла — но только до августа.

В августе Дельвиг загрустил опять. Какую-то повесть якобы сочинял, не записывая, — только рассказал однажды сюжет — о погибшем семейном счастье, об оскорбленной любви, о нежеланном ребенке… «Не помню, как намеревался Дельвиг кончить свою семейную и келейную драму, — аккуратно играет словами Вяземский. — Кажется, преждевременною смертью молодой женщины».

Барочная архитектура мелодий Дельвига волнует лишь самых грустных. Лермонтов кое-что перенял; Анненский; Ходасевич.

Был в русской литературе человек, на Дельвига похожий: в таинственном рассказе «Ионыч» не случайно звучит «Элегия».

Вернее: Чехов тоже походил на того англичанина, что любил танцевать дома, один или с сестрой.

Дельвигу танцевать было не с кем, он утешался пением. Последний романс его был такой:

Нет, я не ваш, веселые друзья,

Мне беззаботность изменила.

Любовь, любовь к молчанию меня

И к тяжким думам приучила

Нет, не сорву с себя ее оков!

В ее восторгах неделимых

О, сколько мук! о, сколько сладких снов!

О, сколько чар неодолимых.

В Лицее, на уроках, прогулках и пирушках, Дельвиг то и дело засыпал — то есть задумывался. Одна из тогдашних мыслей, вероятно, поддерживала его до конца. Ее пересказал в каком-то письме Пушкин:

«Цель поэзии — поэзия — как говорит Дельвиг (если не украл этого)».

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

lit.wikireading.ru

Софья Михайловна Дельвиг - Сбитнев Сергей

Софья Салтыкова была прекрасно образована, любила поэзию и считалась хорошим музыкантом. Просвещённый ум и вспыльчивый характер она унаследовала от отца - крупного сановного чиновника, бывшего члена общества "Арзамас" Михаила Александровича Салтыкова. Легкомысленность, необычайную живость и влюбчивость - от матери - француженки, красавицы Елизаветы Францевны Ришар, которую Софья Михайловна потеряла, будучи семилетней девочкой."Салтыков был весьма горд и смолоду неуживчивого характера", - писал о нём А.И.Дельвиг, племянник поэта. По словам Д.И.Свербеева, он был типом знатного и просвещённого русского, образовавшегося на французской литературе, с тем только различием, что он превосходно знал и русский язык".Видимо, он хотел, чтобы и его дочь хорошо знала русский язык. Его желание сбылось. В пансионе её преподавателем русской словесности стал П.А.Плетнёв, который прививал своим ученицам любовь к современной литературе и к её молодым представителям: Пушкину, Дельвигу, Баратынскому, Рылееву и другим. Поэзию Пушкина она просто обожала.В мае 1825 года Софья Салтыкова познакомилась с Дельвигом, который ей был интересен не только сам по себе, но и как друг ссыльного поэта. Антон Антонович влюбился в неё с первого взгляда. Всё напоминало ту, что ушла навсегда год тому назад: имя, любовь к поэзии и к музыке. Миловидность, прирождённое кокетство и женственность. Через две недели Дельвиг сделал ей предложение, которое ею было принято. Поэт смотрел на брак очень серьёзно и в то же время идеалистически, он писал своей невесте: "Я отдался тебе на жизнь и на смерть. Береги меня твоею любовью, употреби всё, чтобы сделать меня высочайшим счастливцем, или скорее скажи "умри, друг" - и я приму это слово, как благословенье".2 июня 1825 года Дельвиг пишет своим родителям письмо: "Любезнейшие родители. Благословите вашего сына на величайшую перемену в жизни. Я люблю и любим девушкою, достойною называться вашей дочерью: Софьей Михайловной Салтыковой. Вам известно, я обязан знакомством с нею милой сестрице Анне Александровне, которая знает её с раннего детства. Плетнёв, друг мой, был участником её воспитания. С первого взгляда я уже её выбрал и тем более боялся не стать любимым. Но, живши с нею в Царском Селе у брата Николая, уверился, к счастию моему, в её расположении. Анна Александровна третьего дни приезжала с братом в Петербург и, услышав от Софьи Михайловны, что отец её Михаила Александрович говорит обо мне с похвалою, решилась открыть ему мои намерения. Он принял предложения мои и вчера позволил поцеловать у ней ручку и просить вашего благословения. Но просил меня ещё никому не говорить об этом и отложить свадьбу нашу до осени, чтобы успеть привести в порядок свои дела. Он даёт за нею 80-ть тысяч чистыми деньгами и завещает сто тридцать душ. Вы, конечно, заключите, что богатство её небольшое, зато она богата душою и образованием, и я же ободрен прекрасным примером счастливого супружества вашего и тётушки Кристины Антоновны. Между тем, я ищу себе места, которое бы могло приносить мне столько, чтобы мы ни в чём не нуждались. Когда вы позволите мне исполнить лучшие желания души моей, то я уведомлю об этом ма-миньку крёстную и тётушек. Признаюсь вам, я так занят ею, что не знаю, что писать вам, как не об ней, об моём счастии. Я бы желал вам описать её, но лучше вы сами её увидите: вы, верно, полюбите её. Я сказал ей, что вы, папинька, были больны, и она с необыкновенным участием разделяет моё прискорбие и обещалась мне молиться богу за ваше здоровье. Будьте здоровы, любезнейшие родители, и обрадуйте вашим священным родительским благословением вашего покорного сына. Барон Дельвиг. P.S. моё почтение любезнейшей тётушке и дядюшке, сестёр и братьев целую. Что Машинь-ка скажет обо мне?".Известия о предстоящей свадьбе Дельвига дошли до Пушкина, он живо откликнулся на это важное событие в жизни его друга. 23 июля 1825 года он поздравил его в письме: "Ты, слышал я, женишься в августе, поздравляю, мой милый, - будь счастлив, хоть это чертовски мудрено. Целую руку твоей невесте и заочно люблю её как дочь Салтыкова и жену Дельвига".Пушкин немного поспешил, его друг женился позднее - лишь 30 октября.В сентябре Пушкин узнаёт, что свадьбы ещё не было, и пишет Дельвигу: "Кланяйся от меня почтенному, умнейшему Арзамасцу, будущему своему тестю - а из жены своей сделай Арзамаску - непременно... Жду писем".В день свадьбы П.Плетнёв одарил своего друга и ученицу сонетом, напечатанным позднее в "Северных цветах" Дельвига на 1826 год:

Была нора: ты в безмятежной сени,Как лилия душистая, цвела,И твоего весёлого челаНе омрачал задумчивости гений,Пора надежд и новых наслажденийНевидимо под сень твою пришлиИ в новый край невольно увлеклаТебя от игр и снов невинной лени.Но ясный взор и голос твой и вид -Все первых лет хранит очарованье,Как светлое о прошлом вспоминанье,Когда с душой оно заговорит -И в нас опять внезапно пробудитМинувших благ уснувшее желанье.

Вскоре после свадьбы Софья Дельвиг написала своей близкой подруге по пансиону Саше Карелиной (урождённой Семёновой, которая вышла замуж немного раньше за Г.С.Карелина, впоследствии известного учёного и путешественника, и жила в Оренбурге) восторженное письмо: "Наконец, вот я - счастливейшая из женщин, дорогой мой друг. Пишу тебе уже не из моей темницы на Литейном, а из кабинета моего дорогого Антоши. Я принадлежу ему с 30 октября. Наша свадьба свершилась... без торжества, утром. Мы сделали много визитов, что меня вконец утомило, но, благодарение богу, они все окончены, теперь их принимаем ежеминутно, и это также довольно скучно. Мне нечего говорить тебе, что я счастлива..."И через неделю снова: "Ты не можешь представить себе, что я чувствую: невозможно быть более счастливой. Ты права, мой друг, - только покончив визиты и всю эту свадебную суету, вполне наслаждаешься, ничто не может сравниться со счастием жить с тем, кого любишь больше всего на свете. Я люблю теперь Антошу совсем иначе, чем любила его, будучи невестой: это небесная любовь, божественная, это восхитительное чувство, которое я не могу определить... Друг мой, какое это вознагражденье со стороны неба - добрый муж! заслужила ли я эту милость?.." Далее она перечисляет своих знакомых: "...это близкие знакомые моего мужа, как Козловы, Гнедич, Пушкин (Левушка, как его называют, - это брат Александра), г-жа Воейкова... Все это славные люди, без малейших претензий..."Молодожены встречались с друзьями поэта, среди которых А.Бестужев, В.Кюхельбекер, К.Рылеев. Мечта Софьи Михайловны сбылась - она оказалась в центре литературной жизни Петербурга.А через полтора месяца в политической жизни России произошло грустное событие, которое потрясло Дельвига: восстание декабристов.

После свадьбы Дельвиг с женой поселились на Загородном проспекте в доме №9 (Сохранился в перестроенном виде). В этом доме Пушкин читал в кругу друзей трагедию "Борис Годунов", написанную в селе Михайловском во время ссылки. Присутствовавший при этом М.И.Глинка был глубоко потрясён истинной народностью трагедии.В 1829 году Дельвиг с женой переехали в новую квартиру на Загородном проспекте в доме №1. Облик этого небольшого трёхэтажного дома сохранился до нашего времени без изменений. Он отмечен мемориальной доской с именем А.А.Дельвига.Здесь по средам и воскресеньям собирались друзья: бывшие "лицейские" М.Л.Яковлев, А.Д.Илличевский, В.П.Лангер, поэты В.А. Жуковский, П.А.Вяземский, Н.И.Гнедич. Здесь часто бывал И.А. Крылов, а в 1830-м году появился молодой Н.В.Гоголь.Дружеские отношения связывали ААДельвига с М.И.Глинкой, который охотно играл и пел для собиравшихся гостей. Среди гостей можно было встретить и польского поэта Адама Мицкевича. Позднее он вспоминал свои встречи с русскими друзьями: "Писатели в России составляют род братства, спаянного друг с другом многими узами... Следует здесь признать в похвалу русским писателям, что они показали в этом случае (то есть будучи в оппозиции к царскому правительству) силу души и нелицеприятия, примеров чего мы не нашли бы в странах более свободных и более цивилизованных". Редакция "Литературной газеты", располагалась в квартире Дельвига. Во время его отсутствия газету редактировал Пушкин.Дом Дельвига стал одним из самых любимых домов Пушкина. По средам их квартира становилась литературным салоном и прибежищем писателей пушкинского круга.

О жизни в доме Дельвига очень подробно пишет его племянник А.И.Дельвиг. Он также описывает хозяйку дома: "Софье Михайловне Дельвиг... только что минуло 20 лет. Она была очень добрая женщина, очень миловидная, симпатичная, прекрасно образованная, но чрезвычайно вспыльчивая, так как часто делала такие сцены своему мужу, что их можно было выносить только при его хладнокровии. Она оживляла общество, у них собиравшееся".Единственной подругой жены Дельвига в Петербурге была Анна Петровна Керн. В письмах к подруге, Софья Михайловна описывала подробности своей жизни и своего мужа Дельвига. "Он особенно очарователен в своём интимном обществе, так как он застенчив и по большей части молчит, когда много народу, но в кругу людей, которые его не стесняют, он бывает очень приятен своей весёлостью, а также люблю слушать его, когда он говорит о литературе... и я всегда бываю очарована его вкусом, правильностью его суждений и его энтузиазмом ко всему тому, что поистине прекрасно".В другом письме она писала: "Дельвиг - очаровательный молодой человек, очень скромный, но не отличающийся красотою мальчик; что мне нравится, так это то, что он носит очки". Насчет очков Дельвиг шутил: "В Лицее мне запрещали носить очки, зато все женщины казались мне прекрасны; как я разочаровался в них после выпуска".Керн поселилась в доме Дельвигов, будучи свободной женщиной (она была в разводе с генералом Е.Ф.Керн, за которого её выдали в возрасте 16 лет). Однако, она жила не только воспоминаниями, по-прежнему мечтала о поклонении и успехе в кругу литераторов. Это сближало двадцатилетнюю Софью Михайловну с много пережившей и перечувствовавшей кокеткой Анной Петровной. Ей было под тридцать, по тем временам это был уже возраст заката. Каждая из подруг мечтала стать мадам де Сталь Петербурга. Они много говорили о Пушкине, считали его творчество несравненным.Семейная жизнь Антона Антоновича не была безмятежной. Многие считали, что Дельвиг - один из добрейших, примечательнейших людей своего времени. Что он самый лучший из друзей. И уж, конечно, лучший из мужей. Он всегда всем старался доставить радость, сделать что-нибудь приятное. Но мало кто замечал, как он страдает. Возможно, Пушкин чувствовал это. И не питал симпатии к жене Дельвига. В письмах он называет её сухо - "баронесса". Иногда спрашивает: "Что баронесса?" - и всё. Её же письма звучат всегда восторженно по отношению к Пушкину.Жена не всегда отвечала мужу благородством на благородство и любовью на любовь. Излишне экзальтированная, не склонная отказаться ни от бесконечных новых знакомств, ни от постоянных увлечений, она доставляла поэту немало горьких минут.Об этом - неожиданное для поэта одно из очень немногих в его лирике безысходно мрачных стихотворений:

За что, за что ты отравила... (1829 или 1830 г.)

За что, за что ты отравилаНеисцелимо жизнь мою?Ты, как дитя, мне говорила:"Верь сердцу, я тебя люблю!"И мне ль не верить? Я так много,Так долго с пламенной душойСтрадал, гонимый жизнью строгой,Далекий от семьи родной.Не ль хладным быть в любви прекрасной?О, я давно нуждался в ней!Уж помнил я, как сон неясный,И ласки матери моей.И много ль жертв мне нужно было?Будь непорочна, я просил,Чтоб вечно я душой унылойТебя без ропота любил.

Дельвиг был давно болен. Каждый год лёгкая простуда надолго укладывала его в постель, а выздоравливал он всё труднее. Душевные травмы были непосильным испытанием для ослабленного и изнурённого организма. Подавленность содействовала развитию болезни.И семейная жизнь, так счастливо начатая, через несколько лет повернулась к Дельвигу своей теневой стороной. Софья Михайловна не могла и не хотела противостоять новым увлечениям.

5 января 1831 года поэт простудился. А 11 января, хотя и чувствовал себя плохо, но принимал гостей. Жизнелюбие Дельвига, его доброе настроение не позволяли окружающим думать о его болезни, предвидеть скорый и трагический конец. Его творческая мысль, неистощимая фантазия, пылкое воображение не знали покоя, хотя внешне он, как всегда, казался флегматичным и даже ленивым.Вызванные к больному врачи Арендт и Саломон (те самые, что через 6 лет пытались помочь Пушкину), ничего не могли поделать. Пустяковая простуда обернулась смертельной болезнью. 14 января 1831 года, в среду, в 8 часов вечера, 32 лет от роду Антон Антонович Дельвиг скончался. Он умер, проболев несколько дней "гнилою горячкою".

В том же году Софья Михайловна вышла замуж второй раз за Сергея Баратынского, который проявил настойчивость, уговаривая молодую вдову составить его счастье. Родные были в отчаянии, узнав о новом браке, зная вспыльчивость её нового мужа. Они понимали, как она была избалована необыкновенным добродушием и терпением Дельвига. Второй брак Софьи Михайловны был неудачным. Брат мужа, Евгений Баратынский, шутя, называл её "вдовой великой армии поэтов".

Прожила до 1888 года в имении Баратынских Мара в Тамбовской губернии, где и похоронена.

http://www.youngcreat.ru/04_izdannoe/023/023_02.htm

Еще :http://dekabrist.mybb.ru/viewtopic.php?id=64Пушкин, Дельвиг и их петербургские друзья в письмах С. М. Дельвиг : http://dugward.ru/library/pushkin/mozd_pushk_delvig.html

Дельвиг, Антон Антонович : https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%94%D0%B5%D0%BB%D1%8C%D0%B2%D0%B8%D0%B3,_%D0%90%D0%BD%D1%82%D0%BE%D0%BD_%D0%90%D0%BD%D1%82%D0%BE%D0%BD%D0%BE%D0%B2%D0%B8%D1%87Баратынский, Сергей Абрамович : https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%91%D0%B0%D1%80%D0%B0%D1%82%D1%8B%D0%BD%D1%81%D0%BA%D0%B8%D0%B9,_%D0%A1%D0%B5%D1%80%D0%B3%D0%B5%D0%B9_%D0%90%D0%B1%D1%80%D0%B0%D0%BC%D0%BE%D0%B2%D0%B8%D1%87Мара (усадьба) : https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%9C%D0%B0%D1%80%D0%B0_(%D1%83%D1%81%D0%B0%D0%B4%D1%8C%D0%B1%D0%B0)

sbitnevsv.livejournal.com

Дельвиг

Антон Дельвиг

О нём принято писать: «Друг Пушкина», «поэт пушкинской плеяды», «ленивец Дельвиг». Его посредственные способности, склонность к праздности и рассеянности отмечали и лицейские педагоги. Одноклассники считали, что Дельвиг ничему не учился, никогда ничего не делал, а жил всегда припеваючи.

Кто же он, Антон Дельвиг, — «ленивец сонный», автор идиллий и романсов, прячущийся в искусстве от бурь жизни, добрый и непритязательный хозяин музыкального и литературного салона, автор шестидесяти стихотворений, добившийся некоторой известности благодаря любви к нему Пушкина?..

Всё это обманчиво в Дельвиге. Молва и легенды не дружат с действительностью. Немецкий барон по фамилии, москвич по рождению, Антон Дельвиг к моменту поступления в Лицей совсем не знал по-немецки. Отец его был военным, жил бедно и просто. Мать, дочь астронома, служившего в Академии наук, мечтала о высокой участи своих детей.

Сверстники вспоминают полноту Дельвига, его флегматичность, очки, толстые губы. Он так похож на героя «Войны и мира» Пьера Безухова! Для тех же, кто умел вглядываться, открывалось другое: «Он был росту выше среднего, лицо имел открытое, лоб высокий, прекрасный, всегда спокойный, голубые глаза его, вечно вооружённые очками, выказывали невообразимую доброту, ум и мысль».

В 1814 году Дельвиг опубликовал в «Вестнике Европы» свои первые стихи из лицеистов. Пятнадцатилетний автор с немецкой фамилией подписался псевдонимом. Это поразило многих. А ещё раньше он затеял рукописный журнал: название «Неопытное перо» позже изменилось на «Лицейский мудрец». Бессменный редактор этого журнала — Дельвиг. С завидной энергией он собирает материалы, делит их по разделам, привлекает нужных людей для создания рисунков и сочинения критики.

Через много лет он признается:

В судьбу я верю с юных лет.Её внушению покорный,Не выбрал я стези придворной,Не полюбил я эполет (Наряда юности задорной),Но увлечён был мыслью вздорной,Мне объявившей: ты поэт!

Он сформировался раньше других, хотя развитие его было скрытым и на посторонний глаз даже замедленным. Но такие цельные натуры в своей нравственной основе складываются раз и навсегда. Он поражал. Ему случалось фантазировать с таким правдоподобием деталей, что самый придирчивый слушатель не уловил бы фальши.

Дельвиг был убеждён в том, что Пушкин — гениальный поэт. Он уговаривал своего друга послать стихи в столичный журнал. А самолюбивый Александр отказывался — боялся неудачи. Тогда Дельвиг послал его стихи сам в «Вестник Европы», где впервые было опубликовано послание «К другу-стихотворцу», предсказал своему однокашнику бессмертие. Он предостерегал его от всякой иной, чем поэзия, судьбы, благословлял на служение музам.

Прощальная лицейская песня тоже связана с Дельвигом. Он её автор.

Простимся, братья! Рука в руку.Обнимемся в последний раз.Судьба на долгую разлуку Быть может породнила нас....Храните, о друзья, храните В несчастье гордое терпенье.

Пушкин, прощаясь с Дельвигом, не знал тогда, при каких обстоятельствах припомнятся им строки о гордом терпенье, а песня лицейского братства отзовётся гимном верности и единодушия.

После Лицея Дельвиг возвратился в Петербург. Он поступил в Публичную библиотеку помощником библиотекаря без жалованья. Многим он кажется беспечным малым, легкомысленно отвергающим заботы о карьере и заработке. Между тем он становится заметной фигурой в среде литераторов. И это независимо от Пушкина. Сослуживец И. А. Крылова и Н. И. Гнедича, Дельвиг сближается с известными писателями, среди которых Жуковский, становится завсегдатаем литературных собраний, вступает в Общество любителей словесности, наук и художеств.

Когда произошло восстание декабристов, Дельвига не отпускали к ссыльному поэту. Ему, как и Пущину в своё время, давали понять, что такая поездка может повредить непоправимо. Дельвиг выпросил отпуск на две недели по семейным обстоятельствам и отправился сначала в Витебск, к родителям, а оттуда — в Михайловское, к Пушкину. Шёл апрель 1825 года. Дельвиг провёл у друга две недели, просрочил отпуск и был по прибытии в Петербург за это уволен. А может быть, не только за это...

В день Лицейской годовщины Пушкин написал знаменитые стихи — гимн лицейской дружбе. К Дельвигу в этих строках обращены слова благодарности.

О Дельвиг мой: твой голос пробудилСердечный жар, дотоле усыпленный,И бодро я судьбу благословил.

«Лень» Дельвига — это манера поведения независимого человека, свободного от условностей и давления света, уверенного в своём праве на личную свободу и независимость своих суждений и поступков. Дельвигу, как и Пушкину, была нестерпима мысль, что власть смотрит на писателя, как на наёмного холопа. Он с возмущением вспоминал, как Аракчеев бил издателя Греча по носу номером журнала, в котором тот осмелился напечатать статью о конституции.

Прошло несколько лет, и Дельвиг стал одним из самых значительных русских издателей. Он энергично взялся за издание собственного альманаха «Северные цветы», объединил в нём лучшие литературные силы страны. Сохраняя репутацию беспечного ленивца, добряка-флегматика, Дельвиг с завидной целеустремлённостью на протяжении восьми лет осуществлял издание, позволившее целому литературному направлению выразить себя в годы, последовавшие за 14 декабря.

Без ежедневного, постоянного труда Дельвига альманаха не было бы. Как и не стало после его смерти, несмотря на всеобщую готовность альманах продолжать. Как не стало со смертью Дельвига «Литературной газеты». Дельвиг весь принадлежал этой работе.

Издатели «Северных цветов» и «Литературной газеты» видели свой долг в публикациях декабристов, поэтому с их страниц анонимно звучал казненный Рылеев, а из каторжных рудников и застенков пробивались к русской публике голоса В. Кюхельбекера, А. Бестужева и Александра Одоевского. Пушкинский «Арион» был ответом этим голосам. Он появился через четыре года после казни пятерых «товарищей, братьев».

Увы! Дельвиг не разделял политической программы заговорщиков. В числе малой группы свидетелей казни пятерых декабристов можно было видеть и Дельвига. Это тем более удивительно, что обстоятельства казни сохранялись в глубочайшей тайне. Но так или иначе, Дельвиг казнь видел. И рассказывал об этом впоследствии — Пушкину.

Зато, когда Пушкин обращался к друзьям:

Во глубине сибирских руд

Храните гордое терпенье... — с его голосом сливался голос Дельвига — слова лицейской песни братства обретали в послании Пушкина новый смысл. Их верность друзьям, их надежды звучали нераздельно.

К весне 1827 года относится создание лучшего портрета Пушкина, написанного О.А. Кипренским. Портрет заказал Дельвиг. В то время Пушкин был в расцвете сил, в зените славы. Кипренский создаёт портрет гения, любимца муз, как бы прислушивающегося к их зову. Сдержанна его поза, сжаты руки, щегольской сюртук тёмен, строг. Тем большую силу излучает лицо, взгляд голубых глаз. Гармоническая и возвышенная душа сообщает ему черты величавой красоты.

Дельвиг мог быть доволен. Это был его Пушкин, тот Пушкин, которому в 15 лет он предрёк всенародную славу. Дельвиг высказал только одно пожелание: в правом углу портрета поместить фигуру Музы с лирой в руках. Кипренский выполнил его просьбу.

К осени 1827 года этот портрет был мастерски гравирован Н. И. Уткиным, и «Северные цветы» в 1828 году открылись портретом Пушкина. Отныне вся Россия связала со стихами Пушкина образ поэта. Пушкин перестал быть только именем.

В эти годы квартира Дельвига стала одним из литературных центров Петербурга. Здесь почти ежедневно бывал Пушкин, импровизировал фантастические повести Адам Мицкевич, Языков читал свои пылкие «языческие» ямбы.

Вечера эти у Дельвигов были музыкальны. Пел сам Дельвиг. Он, по-видимому, был одарён хорошим слухом и приятным голосом. Русские песни Дельвига нравились публике, хотя и не претендовали на воссоздание подлинной крестьянской лирики, но вносили в городской быт ритмы народной песни. А романсы «Разочарование», «Элегия», «Соловей» дали начало новому жанру русской музыки.

Загадка Дельвига заключалась в том, что он был человеком, чьё лицо, обращённое к друзьям, излучало любовь, ободрение, но чьи горести скрыты были от всех и переживались наедине с самим собою.

10 августа 1830 года Пушкин выезжает из Петербурга, Дельвиг провожает его до Царского Села. Он провожает жениха: Пушкин едет в Болдино вступать во владение наследством, для него начинается новая жизнь. Ни Дельвиг, ни Пушкин не знают, что это их последние совместные шаги по земле. Больше они не увидятся никогда.

В ноябре 1830 года Дельвиг напечатал в «Литературной газете» четыре строчки стихов французского поэта Казимира Делавиня, посвящённые жертвам июльской революции в Париже. Дельвиг был вызван в III отделение, к шефу жандармов А. X. Бенкендорфу, который обращался к нему на «ты» вместо общеупотребительного «вы».

Дельвиг отвечал, что о сделанном распоряжении не печатать ничего о последней французской революции не знал и что в четверостишии нет ничего непозволительного. Бенкендорф не читал газеты, а когда Дельвиг хотел прочесть четверостишие, Бенкендорф этого не допустил, сказав, что он троих друзей: Дельвига, Пушкина и Вяземского — уже упрячет, если не теперь, то вскоре, в Сибирь.

Тогда Дельвиг спросил, в чём же они провинились, что должны подвергнуться ссылке, и кто делает ложные доносы. По словам Бенкендорфа, Дельвиг собирает у себя молодых людей, происходят разговоры, которые восстанавливают их против правительства, и на Дельвига донёс человек, хорошо ему знакомый, — Булгарин. 

Не выдержав смелых ответов Дельвига, Бенкендорф раскричался и выгнал его со словами: «Вон, вон, я упрячу тебя с твоими друзьями в Сибирь!» С Дельвигом битья газетой по носу, как у Аракчеева с Гречем, не получилось. Не было, потому что не могло быть никогда.

«Литературная газета» была запрещена 17 ноября. Но Дельвиг не только не оробел, — он обжаловал действия всесильного графа. Он потребовал от Бенкендорфа извинений. Просто поразительно это мужество, это умение сохранить достоинство!

«Литературная газета» возобновилась 9 декабря 1830 года. Бенкендорф извинился. Дельвиг победил. Но это была пиррова победа. 14 января 1831 года Дельвига не стало.

 

Литература

 

Галушко Т. Судьба и легенда. К 190-летию со дня рождения А.А. Дельвига / Искорка. - 1988. - № 7.

ruslita.ru

ОПАСНЫЕ СВЯЗИ.. МУЗЫКА ДЕЛЬВИГА. Успехи ясновидения. Лурье С. А. Страница 17. Читать онлайн

Смерть Дельвига нагоняет на меня тоску. Помимо прекрасного таланта, то была отлично устроенная голова и душа незаурядного закала. Он был лучшим из нас.

А. С. Пушкин - Е. М. Хитрово

Антон Дельвиг, забытый сочинитель, погребен в январе 1831 года на Волковом кладбище. Над костями, ушедшими в толщу болота, - ни плиты, ни креста.

Одноименный персонаж из мифологии, заменяющей нам историю литературы, - вялый увалень, ленивец сонный, лицейский Винни Пух - числится за Некрополем Александро-Невской лавры; там надгробия Дельвига, Данзаса, чье-то еще составлены рядком согласно строфе гениального соученика покойных: коллектив курса неразделим и вечен, как душа.

Детский мундирчик присвоен Дельвигу навсегда - и простодушный взгляд сквозь очки. Даже есть такой портрет, якобы с натуры, хранится в Пушкинском Доме, - но:

- В Лицее мне запрещали носить очки, - жаловался Дельвиг одному приятелю, - зато все женщины казались мне прекрасны; как я разочаровался в них после выпуска!

Неизвестный художник приврал - с наилучшими намерениями, конечно; сходство соблюдено, а притом осталось напоминание, чем данная личность интересна: однокашник Пушкина, младший парнасский брат, верный оруженосец.

Дельвиг, действительно, сразу, намного раньше всех, догадался, в чьем времени живет, и свою роль в толпе исполнял без страха и упрека.

Жизнь Дельвига сосредоточена была на литературе. Литература состояла из Пушкина и его современников. Подобный подход упрощает существование писателю, как Дельвиг, не подверженному зависти: будь современником полезным, надежным, а сам хоть не пиши.

Даже в ранней молодости он о собственной литературной славе помышлял с улыбкой: не забавно ли вообразить, как через сколько-то столетий лапландские какие-нибудь археологи откопают в руинах Петербурга чудом сохранившийся ларец со стихами бедного Дельвига:

Пышный город опустеет, Где я был забвен, И река зазеленеет Меж упадших стен.

Суеверие духами Башни населит, И с упавшими дворцами Ветр заговорит...

Красиво, не правда ли? Что, если эти - и остальные - стихи по случайности уцелеют?

Сколько прений появится: Где, когда я жил, Был ли слеп, иль мне родиться Зрячим Бог судил?

Кто был Лидий, где Темира С Дафною цвела, Из чего моя и лира Сделана была?..

Неуверенные, надо думать, получатся ответы.

Уже и сейчас нелегко дознаться, например, какого роста был барон Дельвиг. Вероятней, что высокого - и тучен (на Пьера Безухова похож? на князя N - мужа Татьяны Дмитриевны, урожденной Лариной?). Некто - отнюдь не друг - роняет вскользь, что барон был человек благородной наружности. В мемуарах родственника сказано: аристократическая фигура, - но это скорей об осанке и выдержке.

Тут изображение двоится. С одной стороны: "всегда отменно хладнокровный", "чрезвычайно обходительный со всеми"; "хотя и любил покутить с близкими, но держал себя очень чинно"... Неприятели же печатно и прозрачно - намекали: сильно попивает. Как ни странно, старший парнасский брат в энциклопедии русской жизни дал этим толкам свежую пищу: Ленский накануне дуэли, ночью, один, сам себе декламирует только что сочиненные стихи,

Как Дельвиг пьяный на пиру.

Очевидно, что это шутка, и самая что ни на есть дружелюбная, - но, согласитесь, почему-то не смешная; автор слишком сердится на Ленского за "любовную чепуху", которую сам же вместо него зарифмовал, - а она предсмертная (и чем хуже "стрелой пронзенный" - "мрака заточенья" из классического шедевра? - такой же алгебраический оборот), - словом, Ленского жаль, да и Дельвиг, если вдуматься, выглядит очень уж одиноким.

Собрание невеселых анекдотов и недобрых острот - почти вся биография Дельвига.

Ведь это он в день знаменитого лицейского экзамена спозаранку дожидался на лестнице приезда Державина, чтобы поцеловать руку, написавшую "Водопад", - и дождался озабоченного вопроса:

- Где, братец, здесь нужник?

Это он вызвал Булгарина на дуэль, а наглый Фаддей через Рылеева, своего секунданта, отказался стреляться, передав, что видел на своем веку, дескать, больше крови, чем барон Дельвиг - чернил.

И ему подарил Пушкин человеческий череп - уверяя, будто это череп одного из баронов Дельвигов, средневековых рыцарей, и выкраден из церковного склепа в Риге:

"Большая часть высокородных костей досталась аптекарю. Мой приятель Вулъф получил в подарок череп и держал в нем табак. Он рассказывал мне его историю, и, зная, сколько я тебя люблю, уступил мне череп одного из тех, которым обязан я твоим существованием..."

А какой славной эпитафией проводила Дельвига на тот свет А. П. Керн, гений чистой красоты:

"Вчера получил я письмо от Анны Петровны, - записал в дневнике вышеупомянутый Вульф, любовник и двоюродный брат этой дамы, - в конце которого она прибавляет: "Забыла тебе сказать новость: барон Дельвиг переселился туда, где нет "ревности и воздыханий""".

Даже Вульфа покоробило, и он добавляет с укоризной: "Вот как сообщают о смерти тех людей, которых за год перед сим мы называли своими лучшими друзьями".

Самая смерть Дельвига обратилась в скверный анекдот, удивительно распространенный. Строго говоря, советский аттестат зрелости обязывает иметь о Дельвиге такие сведения: друг детства (ясно - чей) - сочинил популярный текст "Соловей мой, соловей, Голосистый соловей" (далее неразборчиво) для колоратурного сопрано - и загублен самодержавием.

Отличники вспомнят и подробности: по доносу Булгарина распечен Бенкендорфом, вследствие чего умер от простуды, - но эти подробности только вредят эффекту правдоподобия.

Чтобы генерал Бенкендорф - хоть и правнук бургомистра Риги, то есть дворянин всего лишь в четвертом поколении, но все же человек светский, топал ногами на барона Дельвига, потомка крестоносцев, и орал благим матом: в Сибирь тебя упеку! и Пушкина твоего! и с Вяземским вместе! - само по себе сомнительно; невероятно грубо и, сверх того, совершенно наперекор явному пусть показному - благоволению, знаками коего царь приручал как раз в это время и Вяземского, и особенно Пушкина (кстати - неужели Дельвиг не известил бы Пушкина о новой угрозе?).

Но допустим, что Бенкендорф позволил себе забыться до последней степени (недаром же ему пришлось через несколько дней принести извинения), - возможно ли, чтобы Дельвиг - серьезный, храбрый, невозмутимый Дельвиг - пал смертью Акакия Башмачкина?1

1 Имел ли в виду Гоголь эту историю? Или, наоборот, благодаря повести "Шинель" сплетня сделалась убедительной?

Допустим и это. Но каков же диагноз? Башмачкин - тот, судя по всему, подхватил дифтерию. Выбежал от Значительного Лица потный, потерянный ("В жизнь свою он не был еще так сильно распечен генералом, да еще и чужим") шел по вьюге разинув рот - "вмиг надуло ему в горло жабу" - на другой день обнаружилась у него сильная горячка - на третий наступила смерть.

Дельвиг простудился через два месяца после визита к Бенкендорфу - 5 января, в понедельник (в первый же день, как вышел из дому; все это время боролся с приступом всегдашней своей ипохондрии; так что шефу жандармов на Страшном Суде придется все-таки вспомнить и Дельвига).

"Но эта болезнь, простуда, очень казалась обыкновенною, - пишет Плетнев Пушкину. - 9-го числа он говорил со мною обо всем, нисколько не подозревая себя опасным. В Воскресенье показались на нем пятна. Его успокоили, уверив, что это лихорадочная сыпь, и потому-то он принял меня так весело, сказав, что теперь он спокоен..."

Позвольте, позвольте. Что за пятна? И что это значит - "его успокоили"? Отговорили звать врача?

В воспоминаниях двоюродного брата написано, что в роковое это воскресенье - 11 января - Дельвиг "почувствовал себя нехорошо". Но перемогся - видно, успокоили, - сел за фортепьяно, сыграл и спел сам себе (см. выше, о Ленском) несколько песен собственного сочинения. Потом заехал Плетнев, и, как мы уже знаем, Дельвиг рассказал ему о пятнах на теле, и что это - ему объяснили - никакие не пятна, просто сыпь, и "что теперь он по крайней мере совсем спокоен".

Мы не смерти боимся, но с телом расстаться нам жалко: Так не с охотою мы старый сменяем халат.

Плетнев уехал без какого бы то ни было предчувствия - а Дельвигу вскоре "сделалось хуже" (по осторожным словам родственника) - должно быть, он потерял сознание и больше уже не приходил в себя. Два доктора, прибывшие к вечеру, "нашли Дельвига в гнилой горячке и подающим мало надежды к выздоровлению". В среду в 8 вечера он скончался. О последних трех днях и двух ночах никто из докторов, родственников и друзей никогда не проронил ни слова. В четверг баронесса "приказала" Сомову - ближайшему сотруднику Дельвига по "Литературной газете", - чтобы он написал поэту Баратынскому и его брату Сергею Абрамовичу в Москву: пусть скажут "всем, всем, кто знал и любил покойника, нашего незабвенного друга, что они более не увидят его, что Соловей наш умолк на вечность".

О состоянии вдовы Сомов в этом письме сообщает: "Она тверда, но твердость эта неутешительна: боюсь, чтобы она не слишком круто переламывала себя".

В этот же день обнаружилось: чуть ли не все наличные деньги - шестьдесят тысяч - из кабинета Дельвига кем-то украдены. В субботу, в день его именин, потомка крестоносцев свезли на кладбище для бедных. В июне Софья Михайловна тайно обвенчалась с Сергеем Баратынским2. Напечатано письмо, в котором она объясняет задушевной подруге, отчего не было ни малейшей возможности износить башмаки: во-первых, новый муж любит ее шесть лет и дольше терпеть не в силах; во-вторых - она беременна.

2 Об этом - самом младшем - брате певца Пиров и грусти томной ничего не известно толком. Какие-то пустяки: увлекался медициной - был тяжело ревнив - Софью Михайловну держал в ежовых рукавицах. Впрочем, она во втором браке вела себя безупречно; дожила до глубокой старости.

Самодержавие ли сгубило Дельвига? Точно ли Бенкендорф один виноват в его смерти? Если бы Пушкин верил этому слуху, - разве сумел бы он поддерживать в бесконечной переписке с генералом - вскоре графом - нужный тон? ("...Совестясь беспокоить поминутно Его Величество, раза два обратился к Вашему покровительству, когда цензура недоумевала, и имел счастие найти в Вас более снисходительности, нежели в ней".) Наперснику императора, понятно, не нагрубишь, - но комплименты сатрапу, вогнавшему в гроб Дельвига? Невозможно.

Есть странности в этой мрачной истории. Но лучше думать, что Дельвиг умер своей смертью, предпочтя ее - как Пушкин впоследствии - "обыкновенному уделу" неубитого Ленского. Он, видите ли, надеялся на вечную взаимную супружескую любовь - и не сумел смириться с проигрышем - и кого же тут винить?

За что, за что ты отравила Неисцелимо жизнь мою? Ты как дитя мне говорила: Верь сердцу, я тебя люблю! . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . И много ль жертв мне нужно было? Будь непорочна, я просил, Чтоб вечно я душой унылой Тебя без ропота любил.

В автографе стихотворения каждая строчка старательно зачеркнута. Этот упрек Софья Михайловна посчитала бы несправедливым. Ведь женщины так редко говорят правду не оттого, что не хотят: просто они ее не знают. В 1825 году, летом, невестой, она любила Дельвига: "И кто только может не любить его! Это - ангел!" - писала она в провинцию своей единственной конфидентке.

И в конце того же года, 22 декабря, через два почти месяца после свадьбы: "Ах, мой друг, я горю, я люблю так, как никогда не думала, что можно любить, я люблю больше, чем любила до брака, я обожаю..."

Чуть ли не в этом же письме рассказаны политические новости: неделю назад случилось в столице возмущение; много арестов, кое-кто взят из знакомых - Каховский, кто-то еще...

Она была очень молода и не считала нужным помнить, что не далее как весной Каховский был ей дороже всех на свете:

"...Я старалась уверить себя в том, что я вылечилась, не вылечившись в действительности... Если бы я могла выйти за Пьера! Боже мой, что случится еще со мною? Откуда это, что я все еще принадлежу вся ему..."

В сущности, ничего не было. Летний прошлогодний роман. Несколько недальних прогулок, несколько разговоров. Каховский торопился. В имение Крашнево (Ельнинского уезда Смоленской губернии), где гостил действительный камергер Салтыков с восемнадцатилетней дочерью Софьей, Каховский прибыл 2 августа вечером. 15 августа он уже расспрашивал девочку: сумеет ли она уломать отца, если полюбит кого-либо, кто не совсем ему по душе, - и наставлял, что так бывает сплошь и рядом. 18 числа довольно отрывисто признался в любви, потребовал немедленного ответного признания и, разумеется, добился его легко. Откуда ей было знать, что, проигравшись в пух, Каховский одержим надеждой подцепить богатую невесту? Он был так похож на ее любимого героя - на Кавказского Пленника! Он уверял, что знаком с самим Пушкиным, и в доказательство читал неопубликованные стихи. Он говорил, "что ему мало вселенной, что ему все тесно, и что он уже был влюблен с семи лет"... Его счастливая избранница тотчас побежала к тетушке (хозяйке имения, кузине Каховского) - рассказать, что судьба ее решена; тетушка поспешила к дядюшке, тот - к папеньке, камергеру Салтыкову. Папенька воскликнул: "Они убьют меня!" - тут "с ним сделались его спазмы", - после чего забылся сном, проснувшись же, просил никогда более не напоминать ему об этом ужасном происшествии. Вольнолюбивый был представитель передового дворянства, о Руссо не мог говорить без слез, и в "Арзамасе" некогда состоял, - однако же отдать единственную дочь за странствующего романтика пожадничал.

Каховский уехал, и Софья больше никогда его не видела. Под Рождество он объявился в Петербурге и засыпал ее письмами, предлагал бежать из дома и тайно с ним обвенчаться где-нибудь за городом. 15 января 1825 года вечером прислал решительное требование: или завтра же побег, или - "...Я не живу ни минуты, если вы мне откажете!.. Не будете отвечать сего дня, я не живу завтра - но ваш я буду и за гробом".

Бежать из дому Софья не решилась. Она была влюблена в героя поэмы - но с охотой пошла замуж за ближайшего друга ее автора, предвкушая, как станет звездой литературного салона. Дельвиг полагал - и другие так думали, - что не влюбись он в мае, не женись в октябре - непременно замешался бы в заговор. И попал бы в лучшем случае на поселение - хотя бы за то, что знал и не донес. Вместо этого 14 декабря он прошелся по бульвару, постоял возле кондитерской на углу площади и Вознесенского проспекта; в кондитерской теснились предводители восстания3 (там и Каховский, наверное, поедал последний в своей жизни пирожок; если бы Софья не трепетала перед отцом, глядишь, и Милорадович остался бы в живых, и Стюрлер... и Каховского, значит, не повесили бы). Дельвиг не зашел в кондитерскую - поспешил домой, чтобы жена не волновалась.

3 Никогда не пойму, как это вышло: картечные залпы едва не в упор по неподвижному строю, сколько убитых - и среди них ни одного заговорщика! Но это к слову, кондитерская ни при чем, разумеется.

Когда, душа, просилась ты Погибнуть иль любить, Когда желанья и мечты К тебе теснились жить, Когда еще я не пил слез Из чаши бытия, Зачем тогда, в венке из роз, К теням не отбыл я!

Дельвиг мало сочинил бессмертных текстов: эту "Элегию" (и то посередке - провал), еще три-четыре строфы в разных стихотворениях - и только. Но без него нечто важное осталось бы непроизнесенным, беззвучным. Не думаю, что он вычитал у Шекспира это меланхолическое негодование, это чувство, будто живешь ради чьей-то неумной, непристойной, безжалостной, до слез обидной шутки. Положим, и Пушкин знал, что судьба - огромная обезьяна, которой дана полная воля ("Кто посадит ее на цепь? не ты, не я, никто. Делать нечего, так и говорить нечего"), - но находил удовольствие в том, чтобы ее дразнить.

Из людей этого поколения только Дельвиг и Тютчев не подражали Пушкину ни в стихах, ни в жизни - не хотели и не могли. Внутренняя музыка у каждого из них была совсем другая. Вот и четырехстопный ямб в "Элегии" нисколько не похож на общеупотребительный; темп и фразировка, падение рифм дают интонацию, до Дельвига в русской речи неизвестную:

Не нарушайте ж, я молю, Вы сна души моей И слова страшного "люблю" Не повторяйте ей!

Дельвиг редко пользовался ямбом, часто обходился без рифм, вообще предпочитал асимметричную мелодику и несуществующие жанры. Пушкин ценил в его идиллиях "прелесть более отрицательную, чем положительную"; это справедливо и для русских песен Дельвига: они не слезливы и не слащавы; равно для идиллий - они не знают покоя.

Сквозь его стихи проглядывает характер необычный, страстно-задумчивый, горестный, скрытный. "Спрашивали одного англичанина, - говорит князь Вяземский, - любит ли он танцевать? "Очень люблю, - отвечал он, - но не в обществе и не на бале, а дома один или с сестрою". Дельвиг походил на этого англичанина".

Да. Но зато ни капельки не походил на модного литературного героя. В половине 20-х годов, как известно, Кавказские Пленники отправились - не своей охотой - на Кавказ, или в Сибирь, или еще дальше, - но зато расплодилась, особенно в нечерноземных губерниях, тьма Онегиных, то есть как бы Пушкиных без дарованья...

Одного такого звали Алексей Вульф. Зимой 1827-го они с настоящим Пушкиным в одном экипаже прибыли в Петербург (имея в багаже среди прочих вещей череп для Дельвига) и на следующий по приезде день явились с визитом в домик на Владимирской улице, где проживали Дельвиги, где наняла недавно квартиру и Анна Петровна Керн, успевшая уже сделаться приятельницей баронессы. (Дельвигу это, конечно, не нравилось, потому что Анна Петровна, милый демон, к этому времени была уже такая особа, которую довольно обширный круг людей полагал как бы общим достоянием; выдающиеся литераторы с удовольствием сообщали один другому - как Пушкин Соболевскому: дескать, с помощью Божией я на днях - - мадам Керн. Дельвиг ее прелестями добродушно брезговал. Она его ненавидела - и была с ним накоротке, точно дружила с детства; Софья Михайловна без нее скучала).

Что до Вульфа, то в столицу он приехал "кандидатом успехов вообще в обществе и особенно в любви" - это его собственные слова. О женщинах и о том, как с ними обращаться, много слышал от Пушкина, практического же опыта почти не имел, кроме уроков Анны Петровны. ("Другие были девственницы или в самом деле, или должны были оставаться такими", - так что многочисленные победы над псковскими барышнями в счет не шли.) Баронесса Дельвиг, пустившаяся кокетничать с ним в первый же день знакомства, показалась вчерашнему студенту прямо находкой.

"Рассудив, что, по дружбе ее с Анной Петровной, и по разным слухам, она не должна быть весьма строгих правил, что связь с женщиною гораздо выгоднее, нежели с девушкою, решился я ее предпочесть... тем более, что, не начав с ней пустыми нежностями, я должен был надеяться скоро дойти до сущного. - Я не ошибся в моем расчете".

Роман длился - с перерывами - до начала февраля 1829 года, когда Вульф поступил в гусарский полк и уехал в армию. Вульф нисколько не любил Софью Михайловну и очень боялся Дельвига, - но не зря же он упивался романом Шодерло де Лакло - и не зря Пушкин писал ему: "Тверской Ловелас С. Петербургскому Вальмону здравия и успехов желает" (Пушкин был осведомлен, как-то раз даже застал нечаянно Вульфа наедине с баронессой в нежную минуту). Казалось необыкновенно заманчиво и занятно растлевать жену приятеля - к тому же человека известного - "пламенным языком сладострастных осязаний", как выражался Вульф, перевирая строчку Баратынского. Удовольствие бывало тем сильней, что в соседней комнате Анна Петровна передавала свой опыт младшему двоюродному брату барона Дельвига восемнадцатилетнему прапорщику. "Я истощил свой ум, придумывая новые - - -", - сетует Вульф в дневнике, отмечая, однако же, с достоинством, что держал баронессу в такой же строгости, как и псковских девственниц: "Я не имел ее совершенно - потому что не хотел, - совесть не позволяла мне поступить так с человеком, каков барон..." Для де Вальмона из Малинников это был психологический этюд - как сказали бы в наши дни, эксперимент с включенным наблюдателем. Анна Петровна, осуществляя общее руководство, тоже едва ли не чувствовала себя маркизой де Мертей. Жертву игра захватила. Много ли нужно, чтобы свести женщину с ума. Из романтизма в цинизм - всего несколько ступенек, но по лестнице крутой, винтовой, темной.

Ездили компанией в Красный Кабачок - известный загородный трактир: Дельвиг, Вульф, Сомов, кузен Дельвига, кто-то еще, и Софья Михайловна с Анной Петровной.

"Поужинав вафлями, мы отправились в обратный путь. - Софьи и мое тайное желание исполнилось: я сел с нею, третьим же был Сомов, - нельзя лучшего, безвреднейшего товарища было пожелать... Ветер и клоками падающий снег заставлял каждого более закутывать нос, чем смотреть около себя. Я воспользовался этим: как будто от непогоды покрыл я и соседку моею широкой медвежьей шубой, так что она очутилась в моих объятиях, - но и это не удовлетворило меня, - должно было извлечь всю возможную пользу из счастливого случая...

...С этого гулянья Софья совершенно предалась своей временной страсти и, почти забывая приличия, давала волю своим чувствам, которыми никогда, к несчастью, не училась она управлять. Мы не упускали ни одной удобной минуты для наслаждения..."

Пушкин писал Вульфу из Тверской губернии: "Как жаль, любезный Ловлас Николаевич, что мы здесь не встретились! То-то побесили б мы Баронов и простых дворян!" (С демонским восторгом репетировал Пушкин собственную гибель, приняв зачем-то роль, которую через шесть лет припишет Геккерну. Кто-то сказал в 1837 году: будь жив Дельвиг, он не допустил бы убийства; пожалуй; среди всех этих стареющих безумных юношей Дельвиг был единственный взрослый. От Дантеса он Пушкина заслонил бы - а от судьбы? От того же Вульфа, страшно оживившегося при известии о женитьбе Пушкина: "Если круговая порука есть в порядке вещей, то сколько ему бедному носить рогов, то тем вероятнее, что его первым делом будет развратить жену..." Анна Петровна и в качестве почтенной мемуаристки начинает повествование об этой женитьбе с остроты, якобы сказанной Пушкиным баронессе Дельвиг в 1829 году: "Он привел фразу - кажется, г-жи Виллуа, которая говорила сыну: "Говорите о себе с одним только королем, а о своей жене - ни с кем, иначе вы всегда рискуете говорить о ней с кем-то, кто знает ее лучше вас"").

Что думал Дельвиг? Мы только знаем, что ему снилось. 1828 год, стихотворение "Сон" (раньше называлось "Голос во сне"). Если забыть, что рассказано выше, - оно невнятное, почти неживое, а на самом деле - одно из наиболее удивительных в девятнадцатом веке: метафора отпирается и приводится в движение личным шифром, как у символистов.

"Мой суженый, мой ряженый, Услышь меня, спаси меня! . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Я сбилася с тропы, с пути, С тропы, с пути, с дороженьки, И встретилась я с ведьмою, С заклятою завистницей Красы моей - любви твоей. Мой суженый, мой ряженый, Я в вещем сне впоследнее К тебе пришла: спаси меня! С зарей проснись, росой всплеснись, С крестом в руке пойди к реке, Благословясь, пустися вплавь, И к берегу заволжскому Тебя волна прибьет сама. На всей красе на береге Растет, цветет шиповничек: В шиповничке - душа моя: Тоска - шипы, любовь - цветы, Из слез моих роса на них. Росу сбери, цветы сорви, И буду я опять твоя". - Обманчив сон, не вещий он! По гроб грустить мне, молодцу! Не Волгой плыть, а слезы лить! По Волге брод - саженный лед, По берегу ж заволжскому Метет, гудит метелица!

Ничего нельзя было исправить, нечем помочь, незачем жить.

Незачем? Судьба не спрашивает. В мае 1830-го, поздравляя новобрачного Пушкина, Дельвиг пожелал ему "быть столько же счастливым, сколько я теперь", - и пояснил: "Я отец дочери Елизаветы. Чувство, которое, надеюсь, и ты будешь иметь, чувство быть отцом истинно поэтическое, не постигаемое холостым вдохновением..."

Вульф и Керн исчезли с горизонта; ипохондрия прошла - но только до августа.

В августе Дельвиг загрустил опять. Какую-то повесть якобы сочинял, не записывая, - только рассказал однажды сюжет - о погибшем семейном счастье, об оскорбленной любви, о нежеланном ребенке... "Не помню, как намеревался Дельвиг кончить свою семейную и келейную драму, - аккуратно играет словами Вяземский. - Кажется, преждевременною смертью молодой женщины".

Барочная архитектура мелодий Дельвига волнует лишь самых грустных. Лермонтов кое-что перенял; Анненский; Ходасевич.

Был в русской литературе человек, на Дельвига похожий: в таинственном рассказе "Ионыч" не случайно звучит "Элегия".

Вернее: Чехов тоже походил на того англичанина, что любил танцевать дома, один или с сестрой.

Дельвигу танцевать было не с кем, он утешался пением. Последний романс его был такой:

Нет, я не ваш, веселые друзья, Мне беззаботность изменила. Любовь, любовь к молчанию меня И к тяжким думам приучила.

Нет, не сорву с себя ее оков! В ее восторгах неделимых О, сколько мук! о, сколько сладких снов! О, сколько чар неодолимых.

В Лицее, на уроках, прогулках и пирушках, Дельвиг то и дело засыпал то есть задумывался. Одна из тогдашних мыслей, вероятно, поддерживала его до конца. Ее пересказал в каком-то письме Пушкин:

"Цель поэзии - поэзия - как говорит Дельвиг (если не украл этого)".

bookap.info

Дельвиг

Антон Дельвиг

О нём принято писать: «Друг Пушкина», «поэт пушкинской плеяды», «ленивец Дельвиг». Его посредственные способности, склонность к праздности и рассеянности отмечали и лицейские педагоги. Одноклассники считали, что Дельвиг ничему не учился, никогда ничего не делал, а жил всегда припеваючи.

Кто же он, Антон Дельвиг, — «ленивец сонный», автор идиллий и романсов, прячущийся в искусстве от бурь жизни, добрый и непритязательный хозяин музыкального и литературного салона, автор шестидесяти стихотворений, добившийся некоторой известности благодаря любви к нему Пушкина?..

Всё это обманчиво в Дельвиге. Молва и легенды не дружат с действительностью. Немецкий барон по фамилии, москвич по рождению, Антон Дельвиг к моменту поступления в Лицей совсем не знал по-немецки. Отец его был военным, жил бедно и просто. Мать, дочь астронома, служившего в Академии наук, мечтала о высокой участи своих детей.

Сверстники вспоминают полноту Дельвига, его флегматичность, очки, толстые губы. Он так похож на героя «Войны и мира» Пьера Безухова! Для тех же, кто умел вглядываться, открывалось другое: «Он был росту выше среднего, лицо имел открытое, лоб высокий, прекрасный, всегда спокойный, голубые глаза его, вечно вооружённые очками, выказывали невообразимую доброту, ум и мысль».

В 1814 году Дельвиг опубликовал в «Вестнике Европы» свои первые стихи из лицеистов. Пятнадцатилетний автор с немецкой фамилией подписался псевдонимом. Это поразило многих. А ещё раньше он затеял рукописный журнал: название «Неопытное перо» позже изменилось на «Лицейский мудрец». Бессменный редактор этого журнала — Дельвиг. С завидной энергией он собирает материалы, делит их по разделам, привлекает нужных людей для создания рисунков и сочинения критики.

Через много лет он признается:

В судьбу я верю с юных лет.Её внушению покорный,Не выбрал я стези придворной,Не полюбил я эполет (Наряда юности задорной),Но увлечён был мыслью вздорной,Мне объявившей: ты поэт!

Он сформировался раньше других, хотя развитие его было скрытым и на посторонний глаз даже замедленным. Но такие цельные натуры в своей нравственной основе складываются раз и навсегда. Он поражал. Ему случалось фантазировать с таким правдоподобием деталей, что самый придирчивый слушатель не уловил бы фальши.

Дельвиг был убеждён в том, что Пушкин — гениальный поэт. Он уговаривал своего друга послать стихи в столичный журнал. А самолюбивый Александр отказывался — боялся неудачи. Тогда Дельвиг послал его стихи сам в «Вестник Европы», где впервые было опубликовано послание «К другу-стихотворцу», предсказал своему однокашнику бессмертие. Он предостерегал его от всякой иной, чем поэзия, судьбы, благословлял на служение музам.

Прощальная лицейская песня тоже связана с Дельвигом. Он её автор.

Простимся, братья! Рука в руку.Обнимемся в последний раз.Судьба на долгую разлуку Быть может породнила нас....Храните, о друзья, храните В несчастье гордое терпенье.

Пушкин, прощаясь с Дельвигом, не знал тогда, при каких обстоятельствах припомнятся им строки о гордом терпенье, а песня лицейского братства отзовётся гимном верности и единодушия.

После Лицея Дельвиг возвратился в Петербург. Он поступил в Публичную библиотеку помощником библиотекаря без жалованья. Многим он кажется беспечным малым, легкомысленно отвергающим заботы о карьере и заработке. Между тем он становится заметной фигурой в среде литераторов. И это независимо от Пушкина. Сослуживец И. А. Крылова и Н. И. Гнедича, Дельвиг сближается с известными писателями, среди которых Жуковский, становится завсегдатаем литературных собраний, вступает в Общество любителей словесности, наук и художеств.

Когда произошло восстание декабристов, Дельвига не отпускали к ссыльному поэту. Ему, как и Пущину в своё время, давали понять, что такая поездка может повредить непоправимо. Дельвиг выпросил отпуск на две недели по семейным обстоятельствам и отправился сначала в Витебск, к родителям, а оттуда — в Михайловское, к Пушкину. Шёл апрель 1825 года. Дельвиг провёл у друга две недели, просрочил отпуск и был по прибытии в Петербург за это уволен. А может быть, не только за это...

В день Лицейской годовщины Пушкин написал знаменитые стихи — гимн лицейской дружбе. К Дельвигу в этих строках обращены слова благодарности.

О Дельвиг мой: твой голос пробудилСердечный жар, дотоле усыпленный,И бодро я судьбу благословил.

«Лень» Дельвига — это манера поведения независимого человека, свободного от условностей и давления света, уверенного в своём праве на личную свободу и независимость своих суждений и поступков. Дельвигу, как и Пушкину, была нестерпима мысль, что власть смотрит на писателя, как на наёмного холопа. Он с возмущением вспоминал, как Аракчеев бил издателя Греча по носу номером журнала, в котором тот осмелился напечатать статью о конституции.

Прошло несколько лет, и Дельвиг стал одним из самых значительных русских издателей. Он энергично взялся за издание собственного альманаха «Северные цветы», объединил в нём лучшие литературные силы страны. Сохраняя репутацию беспечного ленивца, добряка-флегматика, Дельвиг с завидной целеустремлённостью на протяжении восьми лет осуществлял издание, позволившее целому литературному направлению выразить себя в годы, последовавшие за 14 декабря.

Без ежедневного, постоянного труда Дельвига альманаха не было бы. Как и не стало после его смерти, несмотря на всеобщую готовность альманах продолжать. Как не стало со смертью Дельвига «Литературной газеты». Дельвиг весь принадлежал этой работе.

Издатели «Северных цветов» и «Литературной газеты» видели свой долг в публикациях декабристов, поэтому с их страниц анонимно звучал казненный Рылеев, а из каторжных рудников и застенков пробивались к русской публике голоса В. Кюхельбекера, А. Бестужева и Александра Одоевского. Пушкинский «Арион» был ответом этим голосам. Он появился через четыре года после казни пятерых «товарищей, братьев».

Увы! Дельвиг не разделял политической программы заговорщиков. В числе малой группы свидетелей казни пятерых декабристов можно было видеть и Дельвига. Это тем более удивительно, что обстоятельства казни сохранялись в глубочайшей тайне. Но так или иначе, Дельвиг казнь видел. И рассказывал об этом впоследствии — Пушкину.

Зато, когда Пушкин обращался к друзьям:

Во глубине сибирских руд

Храните гордое терпенье... — с его голосом сливался голос Дельвига — слова лицейской песни братства обретали в послании Пушкина новый смысл. Их верность друзьям, их надежды звучали нераздельно.

К весне 1827 года относится создание лучшего портрета Пушкина, написанного О.А. Кипренским. Портрет заказал Дельвиг. В то время Пушкин был в расцвете сил, в зените славы. Кипренский создаёт портрет гения, любимца муз, как бы прислушивающегося к их зову. Сдержанна его поза, сжаты руки, щегольской сюртук тёмен, строг. Тем большую силу излучает лицо, взгляд голубых глаз. Гармоническая и возвышенная душа сообщает ему черты величавой красоты.

Дельвиг мог быть доволен. Это был его Пушкин, тот Пушкин, которому в 15 лет он предрёк всенародную славу. Дельвиг высказал только одно пожелание: в правом углу портрета поместить фигуру Музы с лирой в руках. Кипренский выполнил его просьбу.

К осени 1827 года этот портрет был мастерски гравирован Н. И. Уткиным, и «Северные цветы» в 1828 году открылись портретом Пушкина. Отныне вся Россия связала со стихами Пушкина образ поэта. Пушкин перестал быть только именем.

В эти годы квартира Дельвига стала одним из литературных центров Петербурга. Здесь почти ежедневно бывал Пушкин, импровизировал фантастические повести Адам Мицкевич, Языков читал свои пылкие «языческие» ямбы.

Вечера эти у Дельвигов были музыкальны. Пел сам Дельвиг. Он, по-видимому, был одарён хорошим слухом и приятным голосом. Русские песни Дельвига нравились публике, хотя и не претендовали на воссоздание подлинной крестьянской лирики, но вносили в городской быт ритмы народной песни. А романсы «Разочарование», «Элегия», «Соловей» дали начало новому жанру русской музыки.

Загадка Дельвига заключалась в том, что он был человеком, чьё лицо, обращённое к друзьям, излучало любовь, ободрение, но чьи горести скрыты были от всех и переживались наедине с самим собою.

10 августа 1830 года Пушкин выезжает из Петербурга, Дельвиг провожает его до Царского Села. Он провожает жениха: Пушкин едет в Болдино вступать во владение наследством, для него начинается новая жизнь. Ни Дельвиг, ни Пушкин не знают, что это их последние совместные шаги по земле. Больше они не увидятся никогда.

В ноябре 1830 года Дельвиг напечатал в «Литературной газете» четыре строчки стихов французского поэта Казимира Делавиня, посвящённые жертвам июльской революции в Париже. Дельвиг был вызван в III отделение, к шефу жандармов А. X. Бенкендорфу, который обращался к нему на «ты» вместо общеупотребительного «вы».

Дельвиг отвечал, что о сделанном распоряжении не печатать ничего о последней французской революции не знал и что в четверостишии нет ничего непозволительного. Бенкендорф не читал газеты, а когда Дельвиг хотел прочесть четверостишие, Бенкендорф этого не допустил, сказав, что он троих друзей: Дельвига, Пушкина и Вяземского — уже упрячет, если не теперь, то вскоре, в Сибирь.

Тогда Дельвиг спросил, в чём же они провинились, что должны подвергнуться ссылке, и кто делает ложные доносы. По словам Бенкендорфа, Дельвиг собирает у себя молодых людей, происходят разговоры, которые восстанавливают их против правительства, и на Дельвига донёс человек, хорошо ему знакомый, — Булгарин. 

Не выдержав смелых ответов Дельвига, Бенкендорф раскричался и выгнал его со словами: «Вон, вон, я упрячу тебя с твоими друзьями в Сибирь!» С Дельвигом битья газетой по носу, как у Аракчеева с Гречем, не получилось. Не было, потому что не могло быть никогда.

«Литературная газета» была запрещена 17 ноября. Но Дельвиг не только не оробел, — он обжаловал действия всесильного графа. Он потребовал от Бенкендорфа извинений. Просто поразительно это мужество, это умение сохранить достоинство!

«Литературная газета» возобновилась 9 декабря 1830 года. Бенкендорф извинился. Дельвиг победил. Но это была пиррова победа. 14 января 1831 года Дельвига не стало.

 

Литература

 

Галушко Т. Судьба и легенда. К 190-летию со дня рождения А.А. Дельвига / Искорка. - 1988. - № 7.

ruslita.ru


Смотрите также