Андрей Кончаловский: в двух шагах от звания американского классика. Кончаловский очки


Егор Кончаловский и Андрей Бильжо: разговор в Венеции

Вот уже более десяти лет я периодически живу в Венеции. Я люблю этот город. Убегаю сюда от московской суеты, московского­ транспорта, московских проблем. И на этот раз я тоже улетел в Венецию, чтобы привести в порядок мозги, подумать, поучить итальянский, поработать для себя, походить по музеям. В Венеции шел карнавал. Но карнавал в основном на площади Сан-Марко и близлежащих улицах, набережных и мостах. Туда соваться я не собирался, я не люблю толпы людей. В спокойном запланированном ритме прошла неделя... И вот однажды я получаю SMS-сообщение: журнал Marie Claire предлагает мне взять интервью у Егора Кончаловского. Прямо сказать, предложение меня удивило. При всем многообразии моей деятельности я никогда не брал интервью. Но если сравнить интервью с анамнезом (это история жизни пациента от рождения до встречи с ним в стенах больницы), то их я собрал (анамнез собирают) сотни за свою более чем десятилетнюю психиатрическую практику. На SMS я ответил. Написал, что сделал бы интервью с удовольствием, но я не в Москве, и не без подколки добавил: «Если Егор прилетит в Венецию, то я готов». Мне правда хотелось поговорить с этим интересным человеком, режиссером, продюсером по целому ряду причин. Ответ пришел через сутки: «Егор вылетает, если вы, Андрей, не пошутили. Ждите». Отступать было некуда. Известный журнал, известный человек уже в самолете, а из Мюнхена на несколько часов спешит на машине очаровательная девушка-фотограф. «Вот и убежал от проблем, нашел приключения на свою лысую голову», – думал я, пока толпа в венецианских костюмах несла меня (сколько можно подогнуть ноги) к отелю Royal San Marсo, где должен на полдня и одну ночь остановиться Егор.

Андрей Бильжо: По-моему, у нас получилась какая-то безумно авантюрная история. Мне сказали, что у вас, ко всему прочему, закончилась шенгенская виза, но вы сумели за сутки все решить. Поразительная легкость! Чем вы меня, Егор, даже немножко испугали, честно говоря.

Егор Кончаловский: Идея возбудила, проснулся азарт. Люблю Венецию! Первый раз прилетел сюда в 1989 году, по-моему. Я тогда учился в Оксфордском колледже. Студентам предложили доплатить в районе тысячи фунтов и на месяц отправили в Венецию, как раньше было принято у художников, «на этюды». В группе было два преподавателя. Один из них – одаренный педагог, но несостоявшийся художник. Он приехал с супругой, но влюбился в переводчицу. Я тоже влюбился в эту переводчицу.

С этого места, пожалуйста, подробнее...

Он был с женой, связан по рукам и ногам. А я – свободен и прекрасен. Поэтому переводчица досталась мне, что испортило наши отношения с преподавателем. В конечном итоге, когда я выпускался, он мне занизил балл. Но это я предпочитаю так думать.

Тем не менее спустя пять лет вы защитили диплом магистра истории искусств в Кембриджском университете. Ваш конек – творчество Дюрера и Рембрандта.

Я очень плохой искусствовед. Зубрила такой, неглубокий. Поступал на философию. Но философия построена на языке. А я всю жизнь учил французский, по-английски говорил на тот момент года три или четыре, не мог жонглировать словами и перевелся на другой факультет. Кстати, вот вспомнил: в Венеции у меня случился еще один роман, но уже позже, с роскошной итальянкой!

Венеция располагает к любовным отношениям, это правда.

Смотрю сейчас на эти улицы, на каналы, на людей, и мне представляется расцвет Венеции. Какая полная бурлила жизнь: здесь пахло сексом, пахло изменами. Шпаги. Кровь.

Вам близка такая жизнь?

Если только в каких-то грезах. А еще здесь я упал в канал, цветущий в августе. Стояла жара. Мы занимались акварелью, я полез за водичкой для краски. Поскользнулся. На поясе у меня висел­ плеер. И вот я медленно лечу вниз, в наушниках играет музыка, а на одном из этих прекрасных горбатых мостиков стоят японцы. Они фотографируют, как я погружаюсь в зеленую жижу. И музыка постепенно «зажевывается» у меня в ушах...

Любовь, падение в канал. Да у вас серьезные отношения с этим городом!

Еще один венецианский момент, я его просто обожаю! Однажды в гостинице я случайно наступил на свои очки. Наступил и раздавил. Ходил без очков. И вот мы с приятелями в небольшом баре выпиваем граппу, пробуем брускетты потрясающего вкуса. Нам все веселее и веселее, а метрах в шести от меня сидит невероятной красоты женщина. «Картинка», правда, чуть-чуть «заблёрена», расплывается. Но я четко вижу: напротив красавицы – муж. Причем старый. Это заметно по его ушам. Очень старые уши. Они пьют кофе. Я долго смотрю на женщину. Она явно со мной кокетничает. На прощание, проходя мимо, предмет моего обожания наклоняется ко мне и еще раз улыбается. И только с этого расстояния я могу разглядеть, что ей в лучшем случае... 90 лет!

Егор, кругом маски, а под маской иногда – не женщи­на, а мужчина. Или страшная женщина. Прежде чем выбрать пару, стоит все-таки под маску заглянуть, согласны?

Вообще, бояться нечего, я, как и вы, небольшой любитель случайной толпы. У меня все сложно устроено: обычно я предпочитаю сидеть дома, у себя на даче на Истре, в поселке «Кино-1»...

Ну, это не говорит о сложности. Это говорит о том, что вам комфортно не только в обществе, но и одному. Осторожно, это я включаю в себе психиатра.

Мне действительно комфортно одному. У меня даже дом устроен таким образом, чтобы нечасто видеть близких. Для хороших отношений в семье это важно. Обожаю, когда на кухне что-то гремит. Кто-то бегает по лестнице. Вдруг пылесос включается. Но при этом ты не видишь лица.

Вы быстро устаете от близких? Сколько вам нужно не видеть их?

Нет, ну можно же в любой момент открыть дверь и посмотреть. Но можно и не смотреть. От дочки, например, я не устаю. А вот от друзей что-то устал. Со многими прекратил общаться. О чем говорить, если все уже сказано? Один мой друг – я его просто прогнал недавно. Ну как недавно? Года два назад. Сказал: «Слушай, хватит бездельничать. Пробездельничал 30 лет. Найди работу. Найдешь – приезжай обратно». Вот он пока еще ищет...

С женщинами так же отношения складываются?

Ну, женщины, конечно, не друзья. Хотя... в принципе, если говорить про подруг или про жен, такие отношения тоже в какой-то момент перестают быть интересными. Не так давно мы объявили с Любой, что расстаемся, хотя расстались уже семь лет назад.

Ах, вот так... Я почему-то думал, что вы расстались только в прошлом году.

Нет, мы просто это скрывали. Маша была еще маленькая, не хотелось. А потом рассказали, и в прессе началось шифрование информационной пустоты – как, почему, кто?

С дочкой вы отношения не теряете, поддерживаете?

Конечно! Хотя она очень занята. Ей 15 с половиной. И я бы не хотел жить такой жизнью, какой живет моя дочь. Маша иногда­ садится делать уроки в 11 часов вечера. А вставать ей в 6 утра.

А до 11 чем она занимается?

Английским, французским, живописью, математикой, театром, гитарой, фортепиа­но. Я не хвастаюсь. Искренне считаю, что это плохо.

По-моему, это здорово, потом что-то выделится главное.

Надеюсь. Вот я очень поздний человек. В 28 лет еще не очень хорошо знал, чем буду в жизни заниматься. Снимал рекламу, но...

Но уже поработали вместе с отцом, были ассистентом Андрея Сергеевича. Встречи со звездами американского кино...

Профанация все это. Я был настолько «важен» для съемочной группы, что один раз заснул в трейлере во время обеденного перерыва и меня никто не хватился.

Понятно. Обошлись, да?

Нет, я, конечно, работал. Но в свои 16 лет мы были гораздо более свободными, чем сегодняшние дети. Как-то вот было время пошляться. А у моей дочери все по часам. Она приезжает ко мне на дачу. Мы можем поужинать в ресторане. Но вот мне, например, трудно представить себя в отрочестве с родителями за ужином в ресторане.

Кстати, про еду. Вся семья Михалковых и Кончаловских как-то связана с высокой кухней, с ресторанным бизнесом. Тема еды, она для вас важна?

Я не гурман. Дома в этом вопросе завишу от мамы (мама живет со мной) – она меня кормит. И я очень люблю мамину еду, она простая – котлеты, еще какие-то несложные вещи. Это не искусство кулинарии, которым занимается Юля Высоцкая. Юля довела этот вопрос до уровня, близкого к совершенству. Она действительно молодец. Готовит невероятные вещи.

Расскажу байку, но на самом деле это серьезная вещь. Вы знаете, что очень много разводов в итальянских семьях случается именно потому, что жена готовит, а муж по воскресеньям идет есть к маме? Похоже на ваш случай. Вот это особое отношение к маме, к маминой еде...

Может, поэтому мы расстались с Любой. Я не знаю.

Кстати, вполне может быть. Вы пошли есть мамины котлеты...

Я не пошел. Мама сама приходит с едой. И очень обижается, когда что-то не съедено. У мамы в моем доме совершенно отдельное пространство, со своей кухней. Когда она уезжает, например, запирает свою часть – и никто туда не входит. Если ты даже просто открыл дверь, она понимает, что заходили. Не знаю как. Волосок не приклеивает. Но знает точно.

И правильно делает! Что-то казахское она готовит?

Готовит, но такую выхолощенную еду: бешбармак, манты, плов, супы замечательные – все в более легком варианте, чем это делают на Востоке. Мама все-таки московская казашка. По-казахски не говорит. Хотя казахская кинозвезда.

Ну, не только казахская. Я помню, вышел фильм «Первый учитель» и Наталья Аринбасарова была звездой первой величины! И вообще – красавица, балерина.

Совершенно верно. Недавно Нурсултан Назарбаев поручил казахским кинематографистам снять цикл фильмов о его жизни. «Путь лидера» он называется.

Да-да. Я слышал об этом.

И кому доверили сыграть мать Назарбаева? Моей маме.

Егор, раз уж мы говорим для женской аудитории, снова включаю в себе психиатра. Ваш идеал женщины? Вы переносите на него что-то мамино, потому что мама для вас много значит, да?

Не знаю. Я 14 лет провел с Любой: она снималась все время, и я все время был на съемках. Потом я построил дом и уехал жить туда. Люба осталась в Москве. Маша там ходила в школу. Когда мы приняли решение разойтись, в быту это никак не революционизировало мою жизнь. Наверное, сейчас мне хочется, чтобы женщина всегда была рядом. Чтобы она бездельничала со мной вместе, смотрела сериалы глупые французские.

А на работу вы ездите?

Иногда езжу, у меня офис на «Мосфильме» уже 15 лет. Иногда не езжу. В принципе, мне не нужно делать это каждый день.

Значит, любите бездельничать?

Очень. И ходить люблю. Причем, если раньше ходил и мне это помогало думать, то сейчас хожу бездумно. С абсолютно пустой головой могу пройти 14 км запросто.

Вы педантичный человек?

Да. Педантичный. Предпочитаю поступательное движение. Не люблю переставлять мебель. Ставлю раз и навсегда. То есть нет, первый день могу подумать. Но после того как все встало, ничего не меняю. У меня работают прекрасные мои сотрудники: заботятся, кормят, гладят. Но три вещи по хозяйству часто предпочитаю делать сам: стирать (смотрю на работающую стиральную машину, как смотрят на горящий камин), пылесосить и чистить ботинки (делаю это феноменально, с психотерапевтическим эффектом).

Это у вас, мне кажется, семейное. Меня поразило – однажды Андрей Сергеевич, когда мы сидели на Малой Грузинской у него дома, попросил меня снять очки. Достал специальную тряпочку. Очень педантично. Жидкость для протирания стекол. Почистил мои очки, сказал, что нужно ходить всегда в чистых. И всем остальным, кстати, почистил. Там еще было, по-моему, два очкарика.

Хорошая история. Но любовь к порядку мне, скорее, привила мама.

Значит ли это, что ваша идеальная женщина должна держать дом в совершенной чистоте?

Безусловно. Но это воспитываемо.

Воспитываемо, согласен. Но это не занудство, нет?

С моей стороны? Занудство.

Почему ты положила эту вещь не туда?!

Нет-нет, я сам уберу.

А! Даже так! Но замечание сделаю?

Первые 10 раз – нет. А на 11-й – да. Не люблю слово «гнуть». Естественно, человека надо воспитывать под себя, чтобы тебе было с ним комфортно.

Вы такой авторитарный?

Мне близка, скажем так, восточная модель семьи. Есть родитель № 1, родитель № 2, мужчина, женщина, дети, старшее и младшее поколение. Мужчина – хозяин в семье, он главный. У нас, кстати, в михалковской семье очень уважают старших. Старомодно немножко, но факт.

Вот вы увидели старую игрушку из своего детства в комиссионном магазине или на блошином рынке где-нибудь. Вы ее купите?

Нет. Книжку – да. Недавно я выходил из подъезда мамы, кто-то выложил книги, ненужные книжки. Берите, кто хотите. Я там нашел такое же издание, как в детстве читал. «Оливер Твист» Диккенса. Я ее взял.

Я точно так же увидел «Швейка». И тоже его взял.

Я переплетаю книги.  Сейчас  разбираю мамину библиотеку. Опять накопилось, нужно мастера искать. Не помню уже, у кого я переплетал. Хорошо, тогда у меня была кожа, я как раз перетянул диван, и осталась старая кожа.

Вы такой хозяйственный человек. Кожа от старого дивана пошла на переплеты книжек.

Люблю мебель с историей. Старый буфет у меня 1799 года. Потрясающий, красного дерева. У меня шкаф Сергея Параджанова из Тбилиси. У меня стол, за которым Арсений Тарковский написал «Иваново детство». Старинный. Его бабушка привезла из Америки. У меня кресло Юрия Нагибина. Я этими вещами пользуюсь. Единственное, чем я не очень пользуюсь – этим столом Тарковского, потому что он небольшой и ветхий. Стоит просто как красивый предмет интерьера (с тех пор, как на него залезла дочка, когда была маленькая,  и он сломался). Теперь на него нельзя облокачиваться.

Вот скажите, мне просто дико интересно: все-таки на первом месте ум или красота?

Ум.

В этом смысле мы с вами похожи.

Красавицей, даже если она дура, можно ослепиться. Но это быстро проходит. И верность важна. Причем верность такая – не просто сексуальная, а товарищеская. Когда тебя женщина поддерживает во всем. Если она говорит: «Давай я сбегаю вниз и принесу тебе сейчас чай и банан», – я с радостью и сам это сделаю. Но приятно. Человек я, в общем, довольно наивный.

То есть это называется инфантилизмом. Или ювени­лизмом. Чтобы не обидно звучало. И это, кстати, классно, потому что для художника это очень важная вещь – сохра­нить в себе ребенка.

Согласен. Сейчас мне 51. Когда было 30, я был слишком категоричен, часто – малоприятным человеком. Сейчас гораздо мягче. Наверное, мудрею. Когда ты стучишь кулаком по столу и говоришь: «Это так или никак!», то рискуешь в какой-то момент услышать: «Тогда не будет никак!» И тебе нужно или заднюю включать, или, соответственно, думать: а готов ли у меня план, если это будет никак?

Голос можете повысить?

На съемочной площадке – никогда. Крик – момент проявления слабости.

А вообще кричите?

Бывает.

Потом себя ругаете?

Ругаю. Конечно! Но не всегда. Иногда вернусь и еще сильнее накри­чу. Но я не авторитарен.

В вашей семье все очень энергичны, безусловно. Но последние годы ваш папа показывает просто чудеса какие-то творческие!

Да, папа получает призы. Снимает классное кино. Ставит спектакли. Пишет. Я безмерно уважаю его работоспособность. Он смог удивительно мудрым образом так построить свою жизнь, что все остальное ушло на другой план. Его мало интересует, мне кажется, во что он одет. Нет, конечно, интересует, но это все как-то вокруг него вот организовалось правильно. Но это заслужил, безусловно. А то, что касается инфантилизма, не знаю. Я помню, он снимал в Лондоне, в район Сен-Джонс-Вуд, там недалеко студия Эбби Роуд, где «Биттлз» писали. И там дом с садом. Папа говорит: «Пойдем». Ему было за 50, старше, чем я сейчас. Завел меня в какое-то место, заросшее какими-то кустарниками и сказал: «Я когда сюда захожу, мне становится пять лет». А кто-то скажет: что там особенного? Там какой-то просто угол заросший.

Традиционный вопрос: ваша программа-минимум и максимум на ближайшее время?

Программы-максимум нет. У меня подписан договор на большую картину о футболе. Историческую. Несколько клипов в планах. Еще написана повесть о моей службе в армии. Хочу переделать ее в сценарий.

В личной жизни планы не строим? Может, укажем, что Егор свободен?

Нет, я уже не свободен. У меня есть девушка.

Намного моложе?

Сейчас это уже не такая большая разница: 19 лет.

Но это, опять же, такое семейное у вас?

Нет, папа – он честный человек. Он всегда женился. А я ни разу женат не был. Может быть, это комплекс, может быть, фобия. А может быть, папа просто за меня выполнил план. Не знаю. Но я как-то трудно себя представляю в статусе женатого мужчины.

Кто она по профессии?

Она юрист. Но о ней нельзя писать. Подумают еще, что мы так дешево пиаримся.

Хорошо. Мы их предупредим.

Беседовал Андрей Бильжо.Фотографировала Инна Зайцева

www.marieclaire.ru

Бывшая любовница Кончаловского: "Его большой пенис буквально перепахивал меня".

Ольга Белан

Ольга Белан

"Моя бульварная жизнь" - книга с таким названием выходит в продажу. Автор - Ольга Белан, экс-редактор известного таблоида "СПИД-инфо", много лет проработала в популярной журналистике. Ее "журналистский роман" полон остроумных наблюдений за жизнью коллектива бульварной газеты, а также - впечатлений от встреч с выдающимися деятелями отечественной и мировой культуры. Предлагаем читателям отрывки из одной главы этой книги.

Я очень хотела сделать интервью с французской актрисой Машей Мериль. Ее у нас знают лишь тонкие ценители кино - Маша снималась мало, она в основном театральная артистка. Но известной ее сделал Андрон Кончаловский, который в своей откровенной книге написал о бурном романе с прелестной француженкой.

Сейчас мало кто читает книги, а первое издание "Низких истин" вышло уже много лет назад (последующие редакции автор откорректировал), я позволю себе привести с легкими сокращениями главу "Княжна Гагарина", посвященную Мериль, тогда будет понятно, почему я так упорно домогалась встречи с самой актрисой.

"...Молодые русские коллеги быстро нас вычислили. Среди них Отар Иоселиани, Тарковский и два брата, "бедовые дети" ВГИКа, Андрей Кончаловский и Никита Михалков. Один был режиссером, другой - актером. Тем более что их отец состоял в ЦК, и братья пользовались особом положением...

...Я была очарована не только фильмом ("История Аси Клячкиной". - Авт.), но и самим Андроном - типом мужчины, столь отличным от европейских самцов, от моих французских приятелей.

...Андрон естественно брал меня за руку и мужественно увлекал за собой. Мы купили в "Березке" бутылку водки и по кругу выпили ее из горлышка, распевая песни и провозглашая тосты за дружбу, за женщин и за искусство. Слезы эмоций появлялись иногда в углах его глаз, которым бы доверилась без оговорок.

Вдруг на площади у Большого театра он взял на руки, поднял над собой, как трофей чемпионата мира.

- Я счастлив, - говорил он. - Я люблю тебя.

Вид у него был искренний и потрясенный. Он начал меня кружить, кружить. Он целовал мои руки, мои глаза, мои волосы. У меня самой уже кружилась голова. Алкоголь и любовь врывались в мою плоть, как июльский ветер, пахнущий степью и тундрой. Я превратилась в вариацию страсти. Я была Русской, и только русский был способен разбудить мою истинную сущность...

Андрон Кончаловский

Андрон Кончаловский

...Последовала неистовая идиллия. Мы больше не расставались ни на миг, мы занимались любовью, когда другие просматривали фильмы. Мы исчезали через запасной выход, как только в зале гас свет. Мы убегали босиком, чтобы шагов не было слышно. Восемь суток я спала не более получаса в день. Мои лодыжки утроились в объеме, моя печень готова была разорваться из-за водки... Столько алкоголя я не поглотила за всю свою жизнь. Но мы были молоды и способны выдерживать все это...

Но не моя вагина.

Андрон обладал энергией, граничащей с насилием. Его пенис, размером поболее, чем средний, буквально перепахивал меня. Он делал мне больно. И чем более мой партнер неистовствовал, тем более цепенела моя вагина. Она не любит чрезмерности. Не стоило доводить ее до предела и терять сознание в изнеможении, в объятиях любовника, который скорее противник тебе, чем союзник.

Мой прекрасный Татар любил, как будто сражался. С риском для моей жизни. Я не смела просить о пощаде. "Любовь, - думала я. - Может, вот именно вот это. До сих пор все было розовой водичкой. Теперь, наконец, я подошла ко взрослым дозам.

...Сегодня я думаю, это мальчик, без сомнения крепкий и яростный, подсознательно мстил мне за все то, чего у него не было в его стране. Он наказывал меня за мою свободу, за мое настроение, за мои солнечные очки Ray Ban, за мой паспорт, с которым я беспрепятственно уеду, тогда как он останется в Москве, замурованный, заключенный. Его ярость невозможно объяснить иначе, поскольку он был искренне влюблен..."

И дальше уже в интервью корреспонденту она продолжает:

"Андрон - человек великолепный, я его очень люблю, он снял замечательное кино, но он проходимец, шарлатан! Я бежала от него. Это человек, с которым невозможно создать что бы то ни было! Он сам говорит: "Если я люблю одну женщину, это совсем не значит, что я не могу влюбиться в другую женщину". Это татар! Это монгол!

Надо перенестись в ту эпоху. Россия Брежнева... Андрон задыхался. Даже привилегированным людям, как Михалковы - Кончаловские, приходилось несладко. Я думаю, Андрон мечтал жениться на иностранке, чтобы получить заграничный паспорт. Что он и сделал впоследствии со своей следующей женой, француженкой. Во всем этом читалось что-то не очень чистое...

Маша Мериль

Маша Мериль

Хотя, конечно, было немало и того, что нас объединяло. Мы оба только начинали свою карьеру. Я была молодая актриса, я снималась у лучших французских режиссеров. К тому же он - красивый, великолепный...

Но это тот тип мужчины, с которым женщина не может жить. Он разрушил жизни всех женщин, которых знал! И детей наплодил повсюду! У него теперь еще и новые дети, с новой женой!

Я уже тогда увидела, что это человек, который думает только о своей выгоде, только о себе самом. Он берет и уничтожает людей без малейших угрызений. Он их потребляет. Он заставил страдать всех женщин, которых знал. Все они были счастливы, безумно счастливы в определенный момент. Но если бы они были умней, они бы понимали, что надо брать этот момент и не ждать ничего большего.

С французом я могу спать спокойно, я его понимаю, я знаю, что он хочет в жизни, я могу рассчитывать на него. И если он меня бросит, то предупредит, что бросает. Тогда как русский даже забудет мне об этом сказать.

- Вы были беременны от Андрона?

- Да, но он не знал об этом, я ему тогда ничего не сказала. И я думаю, что это из-за истории с Андроном у меня потом не было детей. В то время я была настолько наивна и молода, что сделала аборт слишком поздно. На сроке более трех месяцев.

Не то важно, что именно от него я делала аборт. История Андрона для меня - это история открытия России. Русские мужчины невозможны для жизни, но очень соблазнительны. Андрон - один из самых соблазнительных мужчин, что я встречала в своей жизни. Именно это важно - открытие самца в России".

Прекрасное интервью! Маша Мериль полностью отработала мою командировку в Париж. Хотя поначалу я сыпала в ее адрес проклятиями.

conoto.ru

Андрей Кончаловский: в двух шагах от звания американского классика

brodude.ru_16.06.2016_Md4vcPwPaVp3T

– А вам комедию снять не хочется?– У меня нет такого чувства юмора.

Знаешь, довольно трудно написать про нескандальных, общепризнанных соотечественников. Написать нескучно, интересно, без надоевших канцеляризмов. Они так или иначе связаны с политической и общественной жизнью, их имена опостылело видеть в разного рода ток-шоу. Журналисты в своих газетёнках вечно пишут о сенсациях в их личной жизни, печатая совершенно нелепую ерунду, высосанную даже не из пальца, а из отгрызенной заусеницы. Это ведь не Невзоров, который появляется на радарах общественности редко, но метко. Это не какой-нибудь голливудский актёришка, который набил оскомину своими регулярными появлениями в шоу по ту сторону океана. Это твой соотечественник, про которого было сказано больше, чем про опостылевший Закон Магнитского. И есть у СМИ и общественного мнения такая дурная особенность: чем старше персонаж, тем приторнее речи в его адрес, из него делают чуть ли не Христа Спасителя, а глядя на то, как «журналиЗДы первого эшелона» берут у него интервью, постоянно ожидаешь, что они в почтительном экстазе начнут зубами сгрызать ногти с их божественных ног.

Ещё хуже, когда у такого персонажа очень много не менее популярных родственников, и эти самые родственники страдают не то от мании величия, не то от маразма. Ну все это не беспочвенно: они во все времена, при любом режиме были элитой и интеллигенцией. Отец у человека, допустим, был автором слов гимна советского и гимна российского, современного. Параллельно ещё писал привитые с детства стишки про котят, которые выросли немножко, и очень высокого милиционера. Этого автора, правда, никто не любил, живучий был, гад, во все времена властью обласкан, потому и называли его не иначе как приспособленцем, который поставил свой талант на службу личному обогащению. Лицемером, циником, обзывали: мол, не пристало бывшему члену партии кричать о своих дворянских корнях. А они конечно дворяне, куда же без этого. Правда, в отличие от половины нынешних «дворян», они действительно «голубокровные».

Прадед у героя – широко известный автор «Утра стрелецкой казни», «Взятия снежного городка» и «Покорения Сибири Ермаком Тимофеевичем», «Боярыни Морозовой», замечательный художник Василий Суриков.

brodude.ru_16.06.2016_rWZ7fBynJZWgd

Дед рисовал натюрморты, которыми потом украшали почтовые марки. Мать была поэтессой. Такая последовательность неспроста, по мере значимости.

А самым ярким персонажем в семействе, конечно, является брат, который когда-то снимал шикарные фильмы и ещё лучше играл в кино. А потом с возрастом чувства меры и адекватности стали уступать понтам. Вроде бы человек остроумный, весёлый, а снимает черт знает что.

Но на фоне этой семьи Андрею Сергеевичу Михалкову-Кончаловскому удалось сохранить индивидуальность и доказать свою значимость, мировую значимость, исключительно трудом. Он никогда не бравировал дворянским происхождением, не лез в политику, он просто занимался искусством, и, надо сказать, у него это неплохо получалось. За рубежом его узнают, в Голливуд работать звали, Каннскими ветвями золотистых оттенков награждали – что ещё нужно для признания? Жить в своём замке в Тоскане и наслаждаться жизнью? Пожалуйста, это и исполняет.

В своих фильмах он предельно честен, не пытаясь придумывать несуществующий народ. Он просто фиксирует его таким, какой он есть. Во всяком случае, последняя картина «Белые ночи почтальона Алексея Тряпицина», за которую он и получил вожделенную ветвь, была именно такой: главные роли исполнили деревенские жители. Он о том, как в России погибают деревни – погибают десятками тысяч. Как люди в умирающих деревнях, где разрушаются остатки советских построек и порядка, терпеливо живут фактически вне цивилизации: без мобильных, интернета, супермаркетов, а заодно без церкви, начальства и без кинематографа, кстати. Только вот режиссер перед телевизионным показом рассказал, что на самом деле этот фильм о том, как нужно и должно жить. Чтобы не скатиться в пропасть, как либеральная Европа, в которой он живет. И рассказывал он об этом, сидя на резном кресле в своём Тосканском особняке. Михалковы неисправимы. И сам Андрей Сергеевич очень и очень часто попадал за такие проступки в опалу. Барские замашки, от них никуда, увы, не деться.

brodude.ru_16.06.2016_VnUqTyAIuFs0d «Не думаю, что кризис кино только в России. Увы, он глобальный и общемировой. И на Западе, и у нас одна и та же проблема: в зрительные залы кинотеатров сейчас ходят дети и тинейджеры. А серьезные картины, как правило, делаются для родителей. Спрос определяет предложение.

Если бы интеллектуальный взрослый зритель ходил в кино так, как он ходил в 60–70-е годы, то кризиса бы не было, и даже Голливуд был бы другим. Не забывайте, что Голливуд 60–70-х годов делал шедевры, это были и Коппола, и Скорсезе, и другие великие режиссеры старой гвардии. Голливуд сам сейчас переживает не лучшие времена.»

А ведь все началось очень и очень мило. Первый фильм Кончаловского «Мальчик и голубь», ставший обладателем почетной награды «Бронзовый лев» на Венецианском кинофестивале детских фильмов, начинающий режиссер снял еще в студенческие годы. Ещё во время учёбы во ВГИКе режиссер подружился с сумеречным гением мирового кино Андреем Тарковским. Именно в этом творческом тандеме были написаны сценарии к таким культовым вещам как «Каток и скрипка», «Иваново детство», «Андрей Рублев». Фильмы культовые, фильмы интересные, в которых Андрей Сергеевич проявил главную приправу своих фильмов – интересный текст.

Затем было первое хождение Кончаловского в народ. В 1967 году молодой режиссер решился на уникальный эксперимент в истории отечественного кинематографа и снял картину «История Аси Клячиной, которая любила, да не вышла замуж». Уже тогда актерский состав состоял практически полностью из начинающих актеров. Тогда фильм о «настоящей жизни» подвергся безжалостной корректировке цензоров и был запрещен для экранизации. Лишь спустя 20 лет Кончаловскому удалось восстановить авторскую копию картины и после благосклонной оценки критиков выпустить ее в прокат. Хотя среди простого зрителя встречались недовольные. Европейцам и холёным городским жителям было интересно смотреть на быт и нравы деревни, а вот у простых работяг и местных жителей картина вызывала исключительно раздражение. Мол, приехал холёный барин, поснимал жизнь, быт и нравы папуасов и сделал из этого фильм. Иной раз действительно складывается впечатление, что в связи с его детством Андрей Сергеевич жизни не видел вообще. Выводы, основанные на чёрт знает чём, вызывают странное впечатление. Посмотри интервью с Познером, там это прекрасно видно.

А детство было бесподобное. В своей автобиографии Кончаловский подробно расписал то, как он лишился девственности. Отец отвел его к своей любовнице, ну а та погрузила его в премудрости грешной любви. Разумеется, ему было доступно чуть больше, чем другим, но если на чистоту, то творчество его от минетов папиной любовницы хуже не стало.

brodude.ru_16.06.2016_2nmfeZh5v0jL5 «Отец позвал меня, спросил: – Ну что, дрочишь? Я молчал, не зная, что ответить. Конечно, дрочил. Мне было семнадцать. – Ну, ладно, – сказал он. – Мой папа так сделал, и я так сделаю. Он позвонил какой-то знакомой: – У меня молодой человек подрастает. Я его к тебе пришлю. А мне сказал: – Кончай дрочить. Тебе пора женщину. Ты ее должен трахнуть. Женщина была генеральшей. От нее пахло духами «Красная Москва». Она поставила чай, пошла в соседнюю комнату, позвала оттуда: – Андрей, иди сюда. Я зашел, она сидела на очень низком кресле. – Выключи свет, – сказала она, томно взглянув. Я все понял. Не успел свет погаснуть, как ее руки уже проворно расстегивали мою ширинку. Наверное, ее очень возбуждало то, что она имеет дело с девственником. Первым делом я познал блаженство того, что греки называют «фелатьё», а русские – «минет». Такого поворота событий не ожидал. Если когда-нибудь удастся сделать давно задуманный автобиографический фильм «Воспитание эгоиста», обязательно введу эту сцену.»

Звездный час для многообещающего режиссера прозвенел… или протрубил в 1970 году, когда был снят «Романс о влюблённых», взявший первый приз фестиваля в Карловых Варах. Своеобразный фильм, в котором герои разговаривают белыми стихами и пением. Что-то среднее между мюзиклом и обычным фильмом. А в 1979 году свет увидела «Сибириада», четырёхсерийная мелодрама о нескольких поколениях покорителей Сибири. Эпичная картина, на которую нужно выделить время и посмотреть от начала до конца. Совершенно не советский фильм, хотя и снят до иммиграции режиссера. Кончаловский передал героев, передал настроение да ещё и под гениальную музыку Артемьева. В дальнейшем музыка этого прекрасного композитора только украшала фильмы двух братьев.

В 1980 году, получив звание народного артиста РСФСР, он покинул пределы родины, переехав в Америку. В Голливуде ему пришлось пройти довольно тернистый путь к славе, так как на чужбине не особо приветливо встретили российского режиссера. Снимать картины, отображающие его видение Америки, не получалось. Такое кино не продается и мало интересно зрителю. Пришлось делать фильмы на потребу публики. Оказалось, что русский режиссер вполне успешно может работать с американскими актёрами. Первый крупный успех случился с картиной «Поезд-беглец», в которой снялся папа Анджелины Джоли Джон Войт и Эрик Робертс. Сценарий написал кумир Кончаловского, знаменитый Акира Куросава, но по финансовым причинам от съемок отказался. Тогда позвали русского новатора, который доснимался до двух номинаций на «Оскар». Потом были не менее успешные «Дуэт для солистки», «Скромные люди», «Гомер и Эдди», где он отлично сработался с Белуши и Вупи Голдберг. Все эти фильмы брали награды на престижных фестивалях и собирали большую кассу. Андрею Кончаловскому хоть и не очень приятно было снимать комедии и мелодрамы для попкорновой публики, зато это позволило прикупить дома на побережье океана и во Франции.

brodude.ru_16.06.2016_dL5hcfY2Clq9o

В 1989 году уже узнаваемый режиссер снял настоящий американский боевик «Танго и Кэш», главные роли в котором сыграли Сильвестр Сталлоне и Курт Рассел. Фильм доснимал другой режиссер, из-за чего концовка получилась просто идиотической. Зато у режиссера возникли очень теплые отношения со Слаем, о котором он отзывался, как о единственном здравомыслящем человеке на съемках.

Но все развеялось, когда в процессе съемок Слай начал указывать режиссеру как снимать, куда ставить камеру. Несмотря на авторитет Кончаловского, несмотря на то, что его «Сибириада» отобрала гран-при в Венеции у «Апокалипсиса сегодня», главной на площадке была звезда, которой потакали продюсеры. Все шло шиворот-навыворот, монтажер монтировал без него, все занимались чем угодно, только не слушали режиссера, и Кончаловский сделал все, чтобы его уволили из картины. 80% отснятого материала хватило, чтобы получить полноценный гонорар и место в титрах.

«Когда я сказал, что не хотел бы ни разу в картине видеть его обнаженным, у него радостно вспыхнули глаза – ведь все 80-е годы прошли под знаком его торса. Я предложил ему играть другой характер, и это удивительно совпало с тем, что ему самому хотелось. Он понимал, что его прежний образ себя изжил – нельзя уже больше варьировать Рэмбо. Публика перенасытилась его имиджем – пора меняться. Да и возраст уже не тот. Обретение нового амплуа началось с появления на обложке «Эсквайра» его фотографии в простых очках с металлической оправой, аккуратно подстриженного – бывший Рэмбо стал бизнесменом.

И у меня было то же желание – сменить его имидж, сделать его героя не суперхипповым, а, напротив, очень консервативным, одеть в костюм-тройку, в жилетку. Я представлял себе его человеком преуспевающим, играющим на бирже. Наши стремления совпали. Именно после этого мой агент позвонил и сказал: «Сталлоне от тебя без ума».»

После этого случая он вернулся в уже не советскую Россию, снял продолжение Аси Клячиной под названием «Курочка ряба». По мнению многих, это тот случай, когда продолжение достойно оригинала. А потом была вершина европейской карьеры Кончаловского. В 1997 году французы предложили ему снять фильм «Одиссей», ставший самым дорогим проектом в истории телевидения. В картину было вложено порядка 40 миллионов долларов. Многие до сих пор считают его лучшим телевизионным фильмом в истории. За данную работу создатель картины получил высшую телевизионную награду США – премию «Эмми».

brodude.ru_16.06.2016_cPcqNrDBu2AXQ «Со временем я научился продавать свои идеи не хуже других. Освоил все-таки эту науку, но… опоздал! Потому что Голливуд к тому времени сильно изменился. Когда я только появился на «фабрике грез», там еще были сильны традиции большого кино, картин, которые заставляли думать, полемизировать. Когда уходил оттуда, большое кино кончилось. За это время в Голливуд пришли большие деньги и блокбастеры. И с этого момента он стал работать по другим принципам. Большое кино заменилось большими коммерческими проектами: «Бэтмен», «Человек-паук», «Звездные войны», «Трансформеры»… Стоимость картины возросла многократно. К примеру, если «Крестный отец» стоил шесть миллионов долларов, заработал 80 миллионов, и это считалось замечательным успехом, то «Звездные войны» собрали 500 миллионов… Очень скоро хозяева Голливуда поняли, кто должен снимать блокбастеры – молодые люди, не работавшие в кино, но набившие руку на рекламе. Голливуд знает: они профессиональны, не будут спорить, у них нет своего видения, нет амбиций на самореализацию. Они способны точно, ни в чем не переча, выполнять задачи, поставленные продюсером. Они – в полном смысле наемные работники. Профессионализм, исполнительность, послушание – ничего другого от них не требуется. И чем больше бюджет, тем послушнее должен быть режиссер. На «Танго и Кэш» я впервые столкнулся с настоящей системой Голливуда, в которой сейчас так успешно работает Тимур Бекмамбетов. Но мое авторское «я» вошло в конфликт с системой. После моей истории с этим фильмом все стали говорить: «Кончаловский очень сложный режиссер, с ним трудно работать. Он непокладистый». Да, я не вписывался в эту среду, поэтому и уехал из Голливуда. Нужно иметь особый талант, чтобы уживаться со всем этим, но я таким талантом не обладаю…»

После этого была отснята чудесная трагикомедия о дурдоме, который в годы Чеченской войны зажил отдельной жизнью. «Дом дураков» прервал многолетнее молчание режиссера. Саркастически-ироничная драма про психов здорово отражала время. И как всегда здорово проработаны персонажи. Ну умеет Кончаловский снимать людей, что доказал в «Глянце», хотя многие восприняли фильм как желтуху. Ну это было гораздо лучше весьма странной экранизации пьесы «Лев зимой». Ещё одна заграничная работа Кончаловского, и такая бесславная.

До нашумевшего «Почтальона» Кончаловский успел поработать продюсером немецко-британской картины о жизни Льва Николаевича, «Последнее воскресение», за которую тоже номинировался на «Оскар», который так и не получил ни в качестве режиссера, ни в качестве продюсера. В отличие от брата. Но с другой стороны, фамилию Михалков на западе не знают, сколько бы ты не утверждал обратное. Андрей Кончаловский – это уже что-то знакомое. Его «Одиссей» покорил многих, а «Поезд-беглец» многими считается эталоном.

brodude.ru_16.06.2016_VVVGjBr78qzxe

Помимо работы в кино, Андрей Кончаловский поставил несколько нашумевших театральных постановок на российских и зарубежных театральных сценах. Известными театральными работами сценариста-режиссера являются пьесы и оперы «Чайка», «Евгений Онегин», «Пиковая дама», «Война и мир», «Король Лир», «Три сестры». За рубежом постановки вызвали волны восторга, на родине – гору споров. Но, скорее, не от того, что постановка дурна, а от того, что каждый русский считает своим долгом сказать своё экспертное мнение о русской классике.

К нему можно относиться как угодно, любить или ненавидеть. Можно послать его далеко и подальше со своими барскими замашками, а можно высмеивать до конца жизни просьбой о двух миллиардах для того, чтобы с братаном на пару открыть сеть забегаловок отечественной кухни. Но суди человека по деяниям его. Если «есть дома» они так и не начали, то снимать прекрасные фильмы – это пожалуйста. Живой классик отечественного кинематографа, едва не ставший классиком за рубежом, новатор, к которому прислушиваются. Не слушай Кончаловского, когда он говорит о России, когда он говорит серьёзно, не смотри, как он катается на велосипеде по Тосканским лугам со своей женой. Слушай, когда он говорит о кино и снимает кино.

brodude.ru

Пётр Кончаловский

Петр Петрович Кончаловский родился  21 февраля 1876 года в городе Славянске Харьковской губернии (теперь Славянск в Донецкой области Украины). Учился в Третьей Харьковской рисовальной школе, после посещал вечерние курсы Строгановского художественно-промышленного училища и учился в 1-й гимназии.

В 1897-1898 годах учился в Парижской академии Р. Жюлиана, а с 1898 по 1905 годы — в художественном училище при Академии художеств Петербурга.

 Пётр Кончаловский был прекрасно образован, свободно говорил по-французски и вообще испытывал сильное влечение к Европе. Его тестем был знаменитый художник Василий Суриков, и его влияние на формирование Кончаловского как художника было заметным. Именно с Суриковым Пётр Кончаловский впервые выезжал на этюды в Испанию, позже они работали по всей Европе

 В раннем периоде художник стремился выразить праздничность цвета, свойственную русскому народному творчеству, используя конструктивность цветов Поля Сезанна.

После Октябрьской революции Пётр Петрович перешёл к более реалистической манере живописи.

 Кончаловский также известен как мастер театральной декорации (одна из лучших работ — оформление оперы Рубинштейна «Купец Калашников»), оставил большое графическое наследие. За свою творческую деятельность художник написал около двух тысяч полотен.

.Умер художник 2 февраля 1956 года в Москве

 

Предлагаемые  мысли художника были записаны в 1930-х годах искусствоведом В.А.Никольским и опубликованы в его книге „Петр Петрович Кончаловский”, М., „Всекохудожник”, 1936.

Пётр Кончаловский

Зима. Мельница на Кег-острове

Пётр Кончаловский

Архангельск. Корабли в порту.

Пётр Кончаловский

Садовник, 1908

Пётр Кончаловский

Версаль. Аллея. 1908

Произведения Ван-Гога раскрыли мне глаза на свою живопись. Я ясно почувствовал, что не топчусь больше на месте, как раньше, а иду вперед, знаю, как должен художник относиться к природе. Не копировать ее, не подражать, а настойчиво искать в ней характерное, не задумываясь даже перед изменением видимого, если этого требует мой художественный замысел, моя волевая эмоция. Ван-Гог научил меня, как он сам говорил, «делать то, что делаешь, отдаваясь природе”, и в этом была великая радость.

Ван-Гог и Сезанн, мне кажется, не противоречат друг другу. Их творчество стремится по одному руслу, они близки пред лицом природы, потому что оба они — потомки и продолжение великого Моне. В самом деле, если проанализировать как следует мои пальмы 1908 года, в Сен-Максиме, там, наверное, найдутся рядом с бесспорными ван-гоговскими элементами и „куски” от Сезанна, потому что так я увидал эти куски на натуре и так должен был передать их. Вы можете найти влияние обоих этих мастеров, например, у Матисса: декоративные элементы идут от Ван-Гога, а обобщение, синтез — от Сезанна. Впрочем, влияние Ван-Гога и у Пикассо найти можно, и у Дерена, и у многих французских художников. Метод понимания природы был мне дорог у Сезанна. Я долго следовал ему, потому что именно сезанновские методы давали возможность по-новому видеть природу, которой я всегда хочу быть верным…

Я в те годы инстинктивно почуял, что без каких-то новых методов нет спасения, нельзя найти дорогу к настоящему искусству. Оттого и ухватился за Сезанна как утопающий за соломинку.

Пётр Кончаловский

Бой быков, 1910

 

До сих пор [до поездки в Испанию в 1910 году] я знал какого-то не настоящего, „итальянизированного” Веласкеза, а в „Гобеленовой фабрике” и других вещах Прадо увидал подлинного испанского художника: не только по колориту, как в эрмитажном портрете папы Иннокентия, а холодного, сумрачного. Какие потрясающие у испанских мастеров оттенки голубого, мышино-серого, черного! Вся Испания окрасилась для меня в цвета этих старых живописцев. Они меня захватили с такой силой, что, когда мы были в Эскуриале, я прошел мимо чудесных, красочных гобеленов Гойи и не оценил их… Вот поглядеть бы их, поехать сейчас в Испанию!

Первоначально я написал „Бой быков” [1910 года.] совсем реально, — Суриков считал эту вещь замечательной по жизненности передачи, а мне не нравилась она. Хотелось сделать быка характернее, не таким, каким все его видят, а похожим на примитив, на игрушку. Я всегда любил народное искусство. Помните этих троицких игрушечников, которые всю свою жизнь резали из дерева какого-нибудь игрушечного медведя с мужиком. С какой простотой и силой передавали они самое существо зверя и человека, пуская в дело элементарнейшие средства, все сводя к двум-трем характернейшим деталям. Вот так именно, „по-мужицки», „по-игрушечному” и хотелось мне дать быка во время боя. Хотелось, чтобы он казался не то игрушкой, не то самим „дьяволом”, как изображали его в средние века в церковных притворах. Таким я и переписал его. Суриков, помню, считал, что я ошибся, и все жалел прежнего быка, а мне новый нравился больше.

Пётр Кончаловский

Портрет Якулова [1910 года] я писал в каком-то победном настроении, таким крепким чувствовал себя в живописи после Испании. Совершенно искренне, в самой неприкрытой форме хотел я в этом портрете противопоставить излюбленной многими художниками миловидности, причесанности и прилизанности портрета то, что считалось, по общему мнению, безобразным, а на самом деле было чрезвычайно красивым. Показать хотелось красоту и живописную мощь этого мнимого безобразия, показать самый характер Якулова. Об этом портрете услыхал от кого-то Бенуа, приехал в мастерскую и уговорил показать портрет на ближайшей выставке „Мир искусства”, прежде чем он будет выставлен в „Бубновом валете”. Я привез портрет на выставку, но его оказалось очень трудно повесить: все художники боялись соседства с таким „страшилищем”. „Вешайте где хотите, мне все равно”, — сказал я. На выставке был Серов, но он с некоторых пор стал относиться ко мне как-то прохладно, и ему больше нравилась живопись Машкова. Серов улыбнулся и заметил: „Вам-то не страшно, а вот другим каково?” Я тут не вытерпел и прямо „в лоб” спросил: „А вам то, Валентин Александрович, нравится?” И помню, удивило меня даже, с какой искренностью ответил он: „Очень нравится”. Особенно удивительным показался этот ответ потому, что бывший тут же Остроухов, отвечая на такой же мой вопрос, совсем злобно прошепелявил, сверкая глазами сквозь очки: „Нравится”. Ну, а газетные критики, конечно, были совсем другого мнения — увидали в Якулове „жертву автомобиля”. Один „остряк” из зрителей прямо написал под портретом на выставочной стене „дурак”. Вот как просто и откровенно тогда было.

 

 

Пётр Кончаловский 

Ирисы, 1911

Пётр Кончаловский

Семейный портрет (на фоне китайского панно), 1911

Природа Франции и Италии всегда насыщена воздухом, прозрачностью, цвета часто стают там в какой-то дымке. В Испании, как я говорил уже, совсем напротив — цвета страшно упрощены, черный и белый господствуют над всеми другими, как будто посыпают своим пеплом все другие краски. Для меня Испания — это какая-то поэма черного и белого, так я почувствовал ее и такой, конечно, должен был изображать. Все время, пока я жил в Испании, меня преследовала мысль овладеть искусством упрощенного синтетического цвета. Эту же задачу я решал в портрете жены и детей 1911 года [в „Семейном портрете".]. В нем, по-испански, доминируют два цвета: черный и белый. Как ни сильно даны в портрете красный и зеленый, они играют строго подчиненную роль, их дело — только подчеркивать звучность двух основных нот портрета. Введенная в фон китайская картина служит аккомпанементом этим основным тонам. В ней снова дано черное, серое и повторные ноты для красного — розовые жабры рыбы и зеленого — голубовато-зеленая волна. В этом портрете, если вглядеться, окажется уже некоторое ощущение вещности предметов и начатки конструктивизма.

 

Пётр Кончаловский 

Натюрморт. Пиво и вобла., 1912

Пётр Кончаловский

Семейный портрет (Сиенский), 1912

Именно в Сиене в [1912 году] я обратил почему-то внимание на то, что живые люди садятся иной раз в итальянской комнате так, будто они позируют для фрески. Сама жизнь подсказала мне для сиенского портрета это фресковое, круговое построение. Круглоту композиции, ее пространственность особенно четко показывала здесь дверь с лестницей за спиной жены, в самой высокой точке полукружия. Сиена и дала мне ту монументальность в композиции, которая есть в этом портрете. В цветовом его решении я держался примитивных, упрощенных тонов — в фресках тоже все страшно упрощено, хотя изображение на них нередко и кажется совершенно живым. Помню, как обрадовало меня маленькое „открытие” у сиенского портрета: как-то раз около стоявшего на полу у стены холста случайно поставили стул, и оказалось, что он просто врастает в картину, сливается с ней вопреки всей упрощенности ее форм. Пробовали ставить у портрета другие вещи — все то же, врастали в холст и они. Так открылся мне „секрет” реальной живописи, противоположной по своим качествам натуралистической иллюзорности. Этот „секрет” давал какую-то новую дерзость и силу, открывал новые качества живописи, совсем далекие от импрессионизма…

 Пётр Кончаловский

Портрет Юрия Петровича Юрьева, 1913

Пётр Кончаловский

Натюрморт с самоваром, 1916

Находящийся в Париже „Самовар” я считаю самым сильным из натюрмортов того года. Здесь я решил совсем особую задачу. Всякий блеск можно передавать в живописи двумя способами: либо градациями светотени, либо разложением на плоскости всех цветовых оттенков блистающего предмета. Это, конечно, нелегкая задача, но впечатление металла, стекла, чего хотите блистающего будет передано, если я вполне логично разложу все оттенки. Иллюзии, обмана, разумеется, не будет, а реальность окажется налицо. Это-то меня и занимало в ту пору, потому-то и нравилось писать металл, хрусталь, фарфор. Мечтал даже написать какой-нибудь драгоценный камень, разложив его на плоскости.

Пётр Кончаловский

Агава, 1916

Значение фактуры в живописи было, конечно, ясно для меня и раньше. Я всегда любовался, например, фактурой Ренуара, а фактура Тициана специально изучалась даже, но самые-то задачи фактурного порядка еще не ставились на очередь, потому что были иные, более насущные задачи. Забота о фактуре может возникать у художника только тогда, когда живописная его манера созрела уже, а это произошло у меня только к 1916 году. Я особенно заботливо подготовлял холст для „Агавы”, а в живописи стремился, чтобы сама фактура передавала внешние свойства предметов: матовость бумажного листа, до упругости налитые соком листья агавы, маслянистость полированного дерева. Здесь и техника письма была у меня необычайной: писал по полусухому, прибегал к лессировкам, употребляя много лака. Но уже после „Агавы” я почти не мог отделаться от вопросов фактуры, что бы ни писал,— забота о поверхности стала одной из составных частей моей манеры.

Пётр Кончаловский

В мастерской. Семейный портрет., 1917

Изучая в музеях и картинных галереях искусство великих мастеров прошлого, я всегда поражался необычайной жизненностью их передачи. Смотришь, бывало, на какой-нибудь веронезевский пир, на эту пышную, как букет расцветающую красками своих одеяний толпу, до такой степени живую, что, кажется, движется все на холсте. Потом взглянешь на серые, одноцветные и тусклые фигуры посетителей и удивляешься: да это те же люди, та же толпа, что на холсте. Стирается грань между природой и ее воплощением. Достигнуть в живописи такой силы воплощения — вот труднейшая из задач всякого живописца, вот к чему должен он стремиться, по моему мнению. И в этом портрете [в „Семейном портрете" 1917 года], в фигуре дочери, я именно хотел спорить с самой жизнью. Другое дело — насколько мне удалось, но я хотел именно этого. Когда писал в портрете косу у дочери, чувствовал себя так, будто заплетаю косу живому существу, и наслаждался этим чувством. Наслаждался сознанием, что при помощи краски орехового цвета можно сплести в конце концов совсем живую косу, сплести ее так, что в косе будет ощутимо чувствоваться живой волос живого человека… Такая работа дает художнику самые счастливые минуты в жизни. Ощущение жизни человека среди других предметов — это какое-то чувство космического порядка, и, раз пережив, трудно забыть его.

 

Пётр Кончаловский 

Портрет скрипача Григория Федоровича Ромашкова, 1918

„Скрипач” [портрет скрипача Г. Ф. Ромашкова 1918 года.] показался тогда мне как-то выпадающим из общего хода моей живописи, каким-то необыкновенным. До тех пор меня сильно притягивала именно вещность природы, телесность, а здесь противно было даже думать о мясе, костях, человеческом скелете; так хотелось, чтобы все было одухотворенным, совершенно лишенным вещности, земной плоти. Не знаю, так ли это было на самом деле, но мне кажется, что эта одухотворенность шла от музыки, от дивной ее математики и логики, которыми так силен Бах. Баховская математика захватывала и уносила меня куда-то, создавала тот подъем, при котором художнику кажется, что работаешь сам не зная как, совершенно бессознательно, а на самом деле именно в это-то время и обладаешь невероятно ясным сознанием того, что именно надо сделать. Воспринимая баховскую музыку как математику и геометрию, я и портрет хотел построить как известную геометрическую фигуру, до такой степени казалась мне ясной эта скрытая в звуках математика. Музыкальные ноты как-то сами собой обращались в окрашенные плоскости холста, самые ничтожные музыкальные намеки раскрывали какие-то глубочайшие истины живописи… Но никакого восторга я не чувствовал во время работы; напротив, было холодное сознание ясности того, что хочешь сделать, все виделось страшно определенным и работалось безбоязненно.

Трудно поверить, а „Скрипач” написан за один сеанс. Я отлично видел, что вещь не сделана, не кончена, не везде даже холст был записан за первый сеанс, но мне казалось, что она дает уже зрителю все, что нужно, и потому решил прекратить работу. Сказать по правде, жутко было писать дальше при мысли, что достигнутая одухотворенность может пострадать от большей законченности, что выиграет, быть может, живопись, но, наверное, пострадает впечатление, уменьшится эмоциональность. И, вспоминая о том, как быстро, смело и бестрепетно писался этот портрет, я только укрепляюсь в мысли, что, по существу, в творческом своем развитии и созревании он вполне закончен и не требует никаких поправок и дополнений. За работой над этим портретом я получил новый урок искусства подходить к природе. Одно, дело, когда просто пишешь с натуры — это дело главным образом физиологическое, мускульное. Совсем другое в тех случаях, когда постигаешь природу как математическую выкладку и передаешь ее именно такой. Впечатление от живописи этого рода всегда будет бесконечно живое, она сильнее взволнует и художника и зрителя…

 Пётр Кончаловский

Персики. 1919

Пётр Кончаловский

Купальщицы

 

 

Пётр Кончаловский

Абрамцево. Дубовая роща., 1920

В моих абрамцевских дубах [1920 года.] есть еще, конечно, связанность живописи сезанновскими методами, которыми я привык работать и с которыми сроднился. Но отношение к природе у меня было теперь другое, не сезанновское. Страстно хотелось создать живой пейзаж, в котором деревья не просто торчат, воткнутые в землю, как это часто приходится видеть в современной живописи, а логически вырастают из земли, как у старых мастеров, чтобы зритель чувствовал их корни. А для этого надо было прежде всего логически построить каждое дерево так же, как строится здание, от самого фундамента до крыши, от ушедших в землю корней до листвы верхушек. И помню, как удивило меня, когда узнал, что некоторые здания тоже имеют свои „корни”. Хорошо известная мне башня в Сиене, как оказалось, построена, как дерево: у нее есть свои „корни”, оберегающие постройку от землетрясений. Прежде чем приняться за работу, окончательно выбрать место, я долго ходил по роще, вглядывался, изучал все детали. Изучал не для того, чтобы все их переносить на холст, а чтобы, зная их, легче постигнуть логику строения стволов и ветвей, разобраться в их мешанине так, как Александр Иванов умел разбираться в свое время в итальянских оливках, делая из них какую-то феноменальную, но очень верную природе „лапшу”. Надо было найти ритм в этой путанице, подслушать и закрепить в математике форм самую мелодию этой мнимой путаницы, ничуть не нарушая, однако, точности соотношений. Опять на Иванова сошлюсь: в его этюдах листья — ну хоть у тех же оливок — всегда взяты в натуру по отношению к стволам, вот как умел видеть человек… Самое важное для меня в древесном пейзаже — это силуэт дерева на небе, силуэт его ветвей. Старые великие мастера отлично знали это и умели делать, но подражатели обратили прекрасный прием в ремесленный „приемчик”, и поневоле приходилось через природу идти к классике, как учил Сезанн.

Пётр Кончаловский 

Автопортрет с женой, 1923

Портрет 1922 года („Автопортрет с женой” 1923 года. — К. Ф.) обдумывался и прорисовывался у меня очень долго. Хотелось, чтобы в нем не было никакой яркости красок, чтобы весь он был насыщен тоном, светотенью. Именно не „делать” предмет, не передавать признаки его вещности, а „писать”, вводить предмет в живописную его среду стремился я в этот раз. Композиция устраивалась долго, особенно в руках, пока не расположились они какой-то „восьмеркой”. Свое лицо написалось у меня как-то сразу, а лицо жены пришлось работать долго. Так как весь портрет предстояло разрешить в тоне, для жены было сшито особое платье но моему рисунку: черный бархатный корсаж и бронзового цвета рукав. Бархат я многосоставно писал, многими красками, вплоть до индийской желтой. Да и вообще я сильно поработал над фактурой этого холста, много больше, чем в „Агаве”, например. Были во время работы и опасные моменты: начиналась порча сделанного раньше, приходилось бросать работу, волноваться за будущее, вплоть до сомнений в своих силах, в умение осилить задачу… Много, очень много было вложено в этот портрет!

 Пётр Кончаловский 

Молодые дубки, 1923

Пётр Кончаловский

Сорренто. Сад., 1924

Пётр Кончаловский

Озеро Ильмень, 1925

Пётр Кончаловский

Замуж не берут'. (Портрет Натальи Петровны Кончаловской, дочери художника)., 1925

Пётр Кончаловский

Новгородцы, 1925

В первый приезд в Новгород [в 1925 году.] со мной повторилась, в сущности, итальянская история. Природа и здесь захватила чуть не до потери того особого сознания, которое совершенно необходимо при работе. Я почти не знал нашей страны, мало интересовался ею, и тем сильнее она захватывала теперь меня какой-то особой теплотой, своеобразной, чисто русской красотой. Этот „захват” и отразился, разумеется, в живописи. Покойный Луначарский очень верно написал, что мои новгородские „здания” — настоящие живые существа”. Только это звучало для меня совсем не похвалой, а, скорее, порицанием моей податливости, упреком за отход с позиций настоящей живописи. Но устоять не было сил. При всей своей стилизации и условности церковные новгородские фрески ошеломляли своей жизненностью, сохранностью в них местного колорита. Повторялось то, что было в Сиене. Выходишь к новгородской церкви на базар какой-нибудь и видишь кругом тех же „святителей”, тот же склад лиц, подчас те же выражения… Это так захватывало, что я большой бытовой холст написал тогда „Новгородцы”. В Новгороде на Буяновой улице был старорусский трактир, в нем и писал я „Новгородцев” в часы, когда трактир был заперт. И не удержался — сильно перегрузил холст, потому что живописная прелесть сюжета навалилась на меня и затмила художническое сознание… Только к концу жизни в Новгороде стало немного проясняться это сознание, но пора было думать об отъезде. Однако я твердо решил тогда же снова ехать сюда на следующее лето…

Пётр Кончаловский

Портрет Натальи Петровны Кончаловской, дочери художника (в розовом платье), 1925

Много говорили об этом портрете („Портрет Н. П. Кончаловской, дочери художника” 1925 года. — К. Ф.), даже Наташу Ростову из „Войны и мира” вспоминали почему-то, а я, когда писал, одним был поглощен: как можно вернее передать блеск шелка, а ни о чем другом и не думал.. . В жизни художника бывают моменты, когда кажется, что нашел уже что-то новое, а как примешься за работу, видишь, что не найдено ровно ничего. Но случается и наоборот: работаешь в твердой уверенности, что только пытаешься решить далекую еще задачу, а на самом деле выходит вполне законченная вещь… Мало и плохо мы знаем пути, по которым идет художественное творчество.

 

Пётр Кончаловский

Новгород. Возвращение с ярмарки., 1926

В „Возвращении с. ярмарки” (1926 года. — К. Ф.) я задумал насытить движением все: и небо с бегущими облаками, и перерезанную парусниками гладь озера, и бегущих лошадей, и движение телеги. Так хотелось верно передать динамику, что я сам бегал рядом с мчащейся телегой, чтобы уловить, как располагаются во время бега лошадиные ноги. Этюд даже особый делал для оглобли, чтобы вернее схватить ее линию, хоть у меня и хорошая художественная память. Сюжет так захватывал, что и тут я не удержался, как в „Новгородцах”, наделал ошибок. Погнался, например, за изображением пыли у колес, а это совсем ненужный натурализм: просто надо было так колеса взять в самом существе их движения, чтобы зритель видел, как они пылят. Но все это я забыл во время работы. Лицами тоже чересчур увлекся, и телегой, и сбруей. А в итоге не вышло того, что хотел сделать, совсем отбился от фрескового стиля.

 Пётр Кончаловский

Фотиева дорога, 1926

Вся жизнь художника должна быть непрерывной цепью наблюдений и впечатлений. Он всегда должен оглядываться по сторонам, без конца смотреть все новое и новое. У старых мастеров надо нам учиться этому умению видеть. Тициан, например, подчас в совершенных пустяках с обычной житейской точки зрения, в каких-нибудь полосатых подушках, открывал просто чудеса какие-то в своей живописи… Смотреть, смотреть надо на все живое и настоящее, высматривать героику и пафос в самом обыденном. Смотреть и учиться можно всюду, даже когда едешь в трамвае. Но все дело в том, как смотреть. Можно смотреть так, что один только Владимир Маковский выйдет, а можно и так смотреть, что увидишь лица Беноццо Гоццоли, а то так и эллинский какой-то венец формы… Ведь греки и не думали природу подчищать да прихорашивать, а просто умели ее видеть отлично. А если начнешь, не разглядев как следует, природу украшать, подчищать, того и гляди съедешь на слащавого и склизкого Канову какого-нибудь. Если бы я раньше знал то, что сейчас знаю в живописи, так всю жизнь был бы настороже, все свои клапаны для восприятия держал бы настежь открытыми. Такое вот настроение надо воспитывать в себе с юных лет. Эта общая у нас ошибка: откладываем все, успеем, разглядим, напишем потом, позднее. А надо, чтобы художник готов был работать всякую минуту. Тогда-то и начнется обогащение, начнется подлинное искусство. ..

Пётр Кончаловский

Пётр Кончаловский

Обнаженная

Пётр Кончаловский

Это [обнаженное тело.]— совершенно неисчерпаемая для меня тема. Всюду я наблюдал и наблюдаю, как купаются люди. Иной раз какое-то прямо греческое видение увидишь, будто нимфы и Актеон… Люблю и купанье лошадей, на войне еще вглядывался, как купают лошадей наши артиллеристы, и на Волхове, и на Кавказе, где коней прямо в воду кладут. Страшно интересно… Особенно привлекали меня купающие лошадей кавалеристы: у них лица всегда бронзовые, а тело белое-белое, и в этом есть своя прелесть: деловые, значит, люди, некогда им загорать, бездельничать на солнце.

Написать кавалерийское купанье [„Купанье конницы" 1928 года.] я задумал в 1925 году, когда был в Париже, тогда же сделал и первый эскиз. Потом, когда Реввоенсовет стал заказывать художникам картины к десятилетию Красной Армии, мне предложили написать тачанки. Я отказался от тачанок, но сказал, что у меня есть собственная военная тема и я буду писать ее все равно, подойдет она или нет. Но раз вещь может пригодиться для выставки, я буду работать над ней увереннее, и просил, чтобы мне дали пропуск для работы в кавалерийские части. По получении пропуска работа прямо закипела: десятки раз раздевал в казармах кавалеристов — искал нужные мне типы людей, лошадей заставлял выводить — тоже модели искал. Просил даже для зарисовок подымать коней на дыбы. Ходил в Музей изящных искусств, всматривался в слепки с парфенонских фризов и одновременно делал зарисовки с физкультурников в физкультурном зале Вхутеина, изучал волейбольщиков. Зимой 1927 года начал компоновать углем на холсте в 12 квадратных метров, и оказалось тесно — сюжет требовал большей площади, Я решил все-таки сохранить этот холст как эскиз. Потом, когда поехал на Кавказ, все время думал об этой вещи. Пишешь, бывало, воду, а сам думаешь: пригодится для „Купанья”.

Пётр Кончаловский

Геркулес и Омфала, 1928

Я очень люблю своего „Геркулеса” [„Геркулес и Омфала" 1928 года.] по многим причинам. В нем есть, по-моему, признаки настоящего стиля: большая простота замысла и выполнения, воздержанность в колорите, отсутствие слащавости, в которую можно впасть при подобном сюжете… Кстати, я показывал „Геркулеса” той же самой молочнице, которая давала свою оценку „Купанью красной конницы”. Интересно было, как она поймет столь чуждый сюжет. Конечно, я рассказал ей содержание античного мифа, а в ответ услыхал русскую пословицу: „Да, уж коли коготок увяз — всей птичке пропасть”. Грозный силач Геркулес неожиданно превратился в „птичку”, но смысл-то мифа, его содержание все-таки дошли до зрительницы, и это было мне очень приятно…

Пётр Кончаловский

Луч солнца. Лес., 1930

 

Пётр Кончаловский 

Большая Садовая. Розовый дом., 1931

 

Пётр Кончаловский

Ленинград. Домик Петра Великого в летнем саду., 1931

Я долго вглядывался в него [Домик Петра I в Летнем саду.], обдумывал, сделал рисунок и собирался писать прямо с натуры. Здесь все должно было идти, по моему замыслу, от цвета воды Фонтанки. Но я начал все-таки эту вещь дома, по памяти, как говорится, „в голове донес цвет”. И как только проложил краской свинцовую воду Фонтанки, сделал лодку и наметил отражения, все остальное само собой пошло, краски ложились, как рифмы в стихах… Так же вот со мной было, когда писал „Хоккей”… Засиделся я в тот раз в Ленинграде, снег при мне выпал, и невольно как-то вспомнился Пушкин, особенно когда я в Детском Селе был. Там все дышит именно Пушкиным

Пётр Кончаловский

Пушкин в Михайловском

Невероятно помог мне один случай [в работе над портретом Пушкина 1932 года.]: в Историческом музее пообещали показать ватное одеяло пушкинской эпохи, а когда я пришел посмотреть его, внезапно познакомили с живой внучкой поэта. Все, чего я не мог высмотреть в гипсовой маске, над чем мучился и болел, сразу появилось предо мною. И, самое главное, я увидел у внучки, как раскрывался рот ее деда, каков был оскал его зубов, потому что внучка оказалась буквально живым портретом деда, была ганнибаловской породы… Я так обрадовался тогда, что совсем потерял голову и принялся, как ребенок, целовать эту милую маленькую старушку. После этого работа пошла настоящим ходом с большим воодушевлением. Гипсовый „Фавн” окончательно стал для меня живым человеческим лицом, и я мог писать своего воображаемого поэта совершенно так же, как пишу любой портрет,— с той же уверенностью, твердостью, ясностью… Долго думал я, как открыть рот Пушкина, показать его изумительную, детски радостную улыбку, о которой говорили все знавшие его при жизни. В конце концов пришлось использовать традицию — заставить поэта подносить к губам гусиное перо. Это, разумеется, очень уж „поэтический” жест, но именно у Пушкина-то он и оказался для меня потом оправданным документально: пушкинисты указали на рассказы современников о том, что у поэта была постоянная привычка грызть перья во время работы, и эти обгрызенные перья в изобилии находились всегда на рабочих столах Пушкина. Один из пушкинистов жалел даже, что я дал своему Пушкину свежее, а не обгрызанное перо.

Работал я Пушкина не торопясь, отставляя холст на целые месяцы, но внутренняя мозговая работа, конечно, не останавливалась во время этих перерывов. Много приходилось думать над обстановкой, в какой жил поэт,— от нее не осталось почти ничего. Мне надо было в самом колорите этой обстановки передать дух эпохи, потому что бытовая обстановка в каждую эпоху имеет свою красочную гамму, как мода. Я остановился на сочетании зеленого, красного и желтого — любимых цветов эпохи Николая.

 Пётр Кончаловский

Ольха против солнца, 1932

Я сейчас увлекся живописью „против солнца”. Интересно ловить, как солнце швыряется серебром по листьям, по траве, по всему. Холодное такое серебро, и сколько в нем оттенков. Такой скользящий свет на листве, Тинторетто страшно любил холодные эти блики. Помните „Сусанну со старцами” в Лувре. Как потрясающе сделано! За ним, понятно, не угнаться никому. Да и неизвестно, как работано: с этюдов или по памяти… По памяти, конечно, можно сделать, да трудно очень угадать, то ли делаешь, что надо. Вот Моне, на что уж „художник часов” был, каждый час изучал в самой природе, а куда ему до Тинторетто… У таких великанов, как он, видно, и память была особая, гигантская. Нам, на самой природе сидя, да глазами ее высверливая, никогда не добиться такой силищи.

Вот я много уж говорил про композицию, взгляните теперь, как я компоную. Там, в глубине этюда, непременно должна идти извилистая линия, темная такая теневая волна. Ее надо выпятить, а ветки и стволы путаются, мешают ясно видеть эту волну. Значит, надо компоновать, вносить поправки. Вот эту ветку чуть выше поднять, эту развернуть в другую сторону, отодвинуть слегка стволы…

Посмотрите, природа-то что вытворяет сегодня! Красного-то сколько появляется в листве, в деревьях. А тут-то синька гуляет по стволам какая — чудо. Ну и натура — поддает жару…

Посмотрите, как я „выразил” бугор: просто успокоил, спрямил первый план, а дальний-то план с бугром от этого и заколыхался весь. Если бы я поднял линию бугра, была бы ошибка. Не всегда угадаешь, как надо поступить. Когда шли сюда, я думал, „стволы надо будет тоньше сделать, улучшится композиция”. Так мне дома казалось, когда на этюд смотрел. А теперь что делаю, на натуре-то. Все стволы наращиваю снизу, утолщаю, потому что тонкими-то они оказываются вверху только. И это сразу помогло общему впечатлению. Значит, я ошибался дома-то, без натуры. А то иначе бывает – ошибаешься на самой натуре. Придешь домой, вглядишься в написанное и начнешь от себя вносить поправки. Потом придешь на место — стало ближе, вернее к натуре… Значит, устал, когда работал: перестал видеть что нужно,— я так это объясняю. Впрочем у меня бывали и другие случаи. Сделал я как-то этюд один акварелью. Потом то же самое место масляными красками написал по натуре. Принес домой, сравнил с акварелью — вижу, там вернее. Исправил масляный этюд по акварели, понес его на натуру — точь-в-точь что нужно. Вот как случается… Конечно, может, это и не так на самом-то деле. Может быть, я под влиянием своей же акварели просто перестал видеть натуру как следует, видел в ней только то, что взял уж в акварели, а не мог рассмотреть ничего другого… Не знаю.

 Пётр Кончаловский

Портрет артистки Ангелины Осиповны Степановой, 1933

Пётр Кончаловский

Автопортрет с собакой, 1933

 

Пётр Кончаловский 

Натюрморт. Зеленая рюмка., 1933

Понятие о картине — это не какая-нибудь Пифагорова теорема, оно постоянно изменяется, в каждую эпоху определяется различно. Для меня неоспоримо только одно: картина может быть создана лишь в эпохи полноты развития художественной жизни и определенной устойчивости понятий в искусстве, в эпохи полного владения тем художественным методом, который дает живописи полноценную качественность и вместе с тем способен охватывать и отражать самый дух своей эпохи.

Пётр Кончаловский

Натюрморт. Яблоки на круглом столе., 1934

Пётр Кончаловский

Портрет народного художника, резчика по дереву, А. Ершова, 1936

Пётр Кончаловский

Индюшка с семейством, 1936

Пётр Кончаловский

Озеро Имандра. Осмоление сетей., 1937

Пётр Кончаловский 

Натюрморт с капустой, 1937

Пётр Кончаловский

Натюрморт. Мясо, дичь и брюссельская капуста на фоне окна., 1937

Пётр Кончаловский

Портрет режиссера Всеволода Эмильевича Мейерхольда, 1938

 

Пётр Кончаловский

Портрет девушки-испанки Хулиты Перикаччо, 1939

Пётр Кончаловский

Летом, 1939

Пётр Кончаловский

Натюрморт. Четыре букета на столе и лейка., 1939

Пётр Кончаловский

Ранняя Весна

Пётр Кончаловский

Первый снег, 1940

Пётр Кончаловский

Полотер, 1946

Пётр Кончаловский

Натюрморт с вальдшнепом и корзиной, 1946

Пётр Кончаловский

Натюрморт. Корзина с рябиной., 1947

Пётр Кончаловский

Каток 'Динамо', 1948

Пётр Кончаловский 

Маргот в платке, 1949

Пётр Кончаловский

Кондукторша, 1950

Пётр Кончаловский

Портрет кинорежиссера Александра Петровича Довженко, 1950

Пётр Кончаловский

Натюрморт. Сирень в стеклянной банке на фоне печки., 1952

Пётр Кончаловский

Натюрморт. Белые куропатки., 1953

Пётр Кончаловский

Розы у окна, 1953

Пётр Кончаловский

Пётр Кончаловский

Натюрморт. Цветы на скамейке., 1954

Цветок нельзя писать „так себе”, простыми мазочками, его надо изучить и так же глубоко, как и все другое. Цветы — великие учителя художников: для того чтобы постигнуть и разобрать строение розы, надо положить не меньше труда, чем при изучении человеческого лица. В цветах есть все, что существует в природе, только в более утонченных и сложных формах, и в каждом цветке, а особенно в сирени или букете полевых цветов, надо разбираться, как в какой-нибудь лесной чаще, пока уловишь логику построения, выведешь законы из сочетаний, кажущихся случайными… Я пишу их, как музыкант играет гаммы. Поработаешь часика два, так ум за разум начинает заходить — вместо цветов являются уж звуки какие-то… Это грандиознейшее упражнение для каждого живописца.

Пётр Кончаловский

1955 Весенний День.

 

Пётр Кончаловский

Сирень в кошелке на полу, 1955

Пётр Кончаловский

Маки, 1955

Пётр Кончаловский

Натюрморт. Яблоки в решете., 1955

Пётр Кончаловский

Maloyaroslavets. Gardens in Bloom

 

Пётр Кончаловский

 Landscape

 

 

art.mirtesen.ru

Юлия Высоцкая: муж обращает внимание на других женщин | Звёздные истории | Звёзды

—Скажите, Юля, встречал ли Андрей Сергеевич нынешний Новый год по давней традиции в ботинках своего дедушки Петра Кончаловского? Они до сих пор живы? Все-таки сто лет уже, солидный возраст…

— Что им сделается? Их очень хорошо отреставрировали в Париже. Ботинки выглядят просто прекрасно — мне не кажется, что нужны какие-то меры защиты. А потом обувь такая вещь, что, я думаю, когда к ней относишься хорошо, особенно в наших современных условиях, она долго служит, не изнашивается. Традиция сохранилась: мы всегда ботинки берем с собой, куда бы ни ехали на Новый год.

— Есть ли в вашей семье другие вещи, к которым вы относились бы столь же трепетно?

— Пожалуй, любовь к вещам — это вообще не про нас. Нет у нас фетишизма­.

— Но у вас уникальный старинный дом на Николиной Горе! Деревянные лестницы, которые Андрей Сергеевич заказал в Китае и ждал полтора года, стулья, которым по триста лет…

— Да, дом любимый. Естественно, мы что-то где-то для него покупаем, откуда-то привозим. Недавно совсем мы как раз сидели и говорили, что в доме очень много старых вещей, которые приехали из другой жизни. Что-то из лос-анджелесской жизни Андрея Сергеевича, что-то из нашей лондонской… Все само собой собирается, и нам в этом хорошо. Нет никаких новых дизайнерских вещей, ничего особенно модного. Но у нас с вещами так: привезли, поставили и забыли. Андрей Сергеевич вообще строитель, в принципе. Он строит мир как режиссер, как сценарист, как писатель. И дом строит, как мир. Любит архитектуру, очень хорошо ее знает. Китайские лестницы — их две, одна ведет в библиотеку, а другая из столовой в гостиную — часть его архитектурного замысла. Андрей Сергеевич считает, что дом никогда не может быть достроен. Дом же постоянно развивается, растет и разрастается…

— Вы ту же философию исповедуете?

— Меня это все вообще не волнует. Я все детство жила в военных городках и гарнизонах. Очень хорошо помню свою первую тоску. Мы с родителями долго жили в бараке, а потом нам дали квартиру. И вот я ходила мимо того барака, видела его дверь — и меня постоянно тянуло в нее войти! До сих пор ее помню: зеленая, облупленная. Я научила себя тогда, будучи еще очень-очень маленьким человеком, что не буду привыкать ни к каким вещам, дверям и прочему, потому что это щемящее, тянущее чувство мешает получать удовольствие от жизни. Поэтому я абсолютно спокойно отношусь ко всем вещам вообще. У меня комната не то чтобы недоделанная — по ней нельзя понять, бывает там человек или нет. Я в ней только сплю: все остальное время провожу либо на кухне, либо в самолете, либо в поездках.

— Сколько же вам было лет, когда вы тосковали у зеленой двери?

— Вы не поверите! Семь!

— Мало кто остается верен решениям, принятым в семь лет!

— Думаю, что такие люди все-таки есть. Но для того чтобы разобраться в своих чувствах, понять, что тебе мешает жить, семь лет — это, мне кажется, очень рано. На самом деле я только сейчас о том случае вспомнила — и вы мне в этом помогли.

— И судьба вас свела с сильным человеком, у которого есть родовое гнездо, а в нем — голландская печь, расписанная мамой, детская кроватка, где когда-то спал отец…

— Конечно, в каком-то смысле он меня переделал. Ведь у меня была и установка, что я замуж никогда в жизни не пойду.

— Но все девочки хотят быть невестами!

— Наверное, в этом было что-то надуманное с детства, хотелось быть не как все. У меня, к примеру, не было выпускного платья. Я жила в провинции, у нас все девочки наряжались в оборки из розового или голубого тюля, вплетали цветочки в волосы. Мне это казалось жутким колхозом, а достать что-то приличное было невозможно. И я пошла на выпускной в мамином черном сарафане на бретельках, накинув маленький жакет с зеленым люрексом, — и в этом наряде прекрасно себя чувствовала. Сарафан стал заменой маленькому черному платью. А потом… Эти свадебные платья… Я считаю, конечно, что они бывают красивыми. Но прекрасная свадьба возможна и без них. У нас и была такая.

Я прилетела вечером из Лондона — и мы решили, что утром пойдем же­­ни­ться. Предложение Андрей Сергеевич мне сделал давно, но с конкретной датой заранее мы не определялись. Разница с Лондоном тогда была три часа, так что в девять утра по московскому времени я спала беспробудным сном. Но Андрей Сергеевич меня растолкал, и к десяти мы приперлись заспанные в ЗАГС. Приехал и директор Андрея Сергеевича Юра Гришин — он стал нашим свидетелем. Юра отлично умеет находить общий язык со всякими тетеньками и здесь не сплоховал: быстренько уговорил кого нужно — и нас расписали. Мы вернулись домой, Андрей Сергеевич позвонил отцу. Сергей Владимирович Михалков приехал со своей женой Юлей, мы сели вчетвером на кухне и открыли шампанское Dom Perignon (мы его называли просто «Дон»). Его, этого «Дона», было очень много — и мы пили весь день: с одиннадцати утра до глубокой ночи. Что может быть лучше такой свадьбы?! Конечно, можно было устроить себе стресс — закатить пышное торжество, но мы другие люди… А то, что я никогда не хотела выйти замуж (ни помпезно, ни по-быстрому — вообще никак), очень помогло мне на первой стадии знакомства с Андреем Сергеевичем. Потому что когда сильно влюбляешься, то хочется перспективы, развития отношений.

— И поэтому вы смогли не лишать свободы ни его, ни себя?

— Да, абсолютно! Меня никогда не интересовало, что он делает, где он сейчас. Не то чтобы мне было неважно — я скучала, но мне в голову не приходило звонить ему и спрашивать, волноваться или ревновать на расстоянии, переживать, что вокруг столько красивых охотниц (ведь в Москве их много) и сейчас мое счастье будет похищено.

— Но все-таки вы поглядываете, какие девушки его окружают… — Мне нравится, что ему нравятся женщины! Когда человек испытывает восторг перед противоположным полом, у него и энергетика другая. Как только ему перестают быть интересны особи другого пола, часть энергии умирает. И ее недополучает спутник этого человека. Убеждена: брак — это дружба, ответственность и верность. Причем верность не в смысле отсутствия увлечений на стороне. Даже роман или интрижка не могут разрушить настоящий союз… И я понимаю, что у нас есть и такая верность, и уверенность, что мы можем, как говорят, вместе пойти в разведку и что друг друга не сдадим… Ну смотрит он на других женщин — и прекрасно!

— А какие, кстати, нравятся ему женщины?

— Разные. Абсолютно! Он говорит: «Мне нравятся большие, маленькие, темненькие и беленькие, худенькие, полненькие…» Он любит людей, его привлекают проявления человечности. В какой-то женщине его может заинтересовать обаяние, в другой ум. А какая-то может быть очаровательной дурой, но очень красивой, талантливой… Ему нравятся бабы. В принципе. Он мужчина.

— Вы знакомы с кем-то из его бывших жен?

— Только с одной — француженкой Вивиан. И я понимаю, почему там была любовь. Вивиан искрометная, с отличным чувством юмора, заботливая, обаятельная, вспыльчивая, неровная...

— Кончаловский в своих воспоминаниях писал еще об одной любимой француженке — Маше Мериль, урожденной княжне Гагариной: «Она чудесный человек. Всегда весела. Пишет книги — по искусству кулинарии, по рецептам спагетти, по интерьеру — универсальная женщина, замечательная актриса». Каждое слово будто про вас!

— Нет, мы с Машей очень разные, хотя я ее не так близко знаю — встречалась всего пару раз. Но мне кажется, Маша гораздо более француженка, чем Вивиан. Национальность, принадлежность к какой-то нации многое определяет. Андрей Сергеевич ведь недаром искал русскую жену. Когда приехал из Америки, у него была идея фикс жениться на русской. Той, которая безусловно ближе русскому мужчине, хотя, конечно, я знаю и счастливые исключения… Но у нас с Андреем Сергеевичем общая культурная основа, нравы, похожее отношение к сексу, дому, детям. Мы говорим на одном языке, хотя можем и поспорить. А у француженок любовь телесная — и к этому они относятся довольно легкомысленно. Андрей Сергеевич же говорит, что ему это неинтересно, потому что такую женщину даже ревновать нельзя. Как ревновать, если для нее в этом нет никакой тайны, боли, чего-то очень сильного по ощущениям? Ну, такая приятная история… Так что, думаю, я отличаюсь от княжны Мари.

— О чем же вы спорите, например?

— У нас бывают битвы по рабочим вопросам, разногласия из-за воспитания детей. Андрею Сергеевичу иногда кажется, что я слишком резка, а мне — что он слишком отстранен. Я казачка, и муж говорит, что я рублю шашкой. Наша дочь Маша никогда ничего не просила. А сын Петя не просит — требует. Если он чего-то хочет, прет к желанной цели напролом. Надеюсь, это качество в жизни ему поможет. Но пока я вынуждена гарцевать перед Петькой на лихом коне и махать шашкой. Когда решаю конфликты, могу очень жестким голосом разговаривать, ругать, наказывать. А муж считает, что нужно быть мягче.

— Андрей Сергеевич из-за чего-то с детьми тоже воюет? Или им с его стороны позволяется очень многое?

— Он мягче, но у него меньше с детьми рутинной работы: вымой руки, помой яблоко, убери постель. Папа этого всего лишен. Они в других сферах общаются — там проще.

— Его не интересуют бытовые вещи?

— А зачем ему бытом заниматься? Есть я. На это Кончаловский как раз не должен размениваться. Но вот для того, чтобы названия придумать для меню в нашем новом ресторане «Ёрник», я его ночью растолкаю!

— Прямо ночью?

— Ну это я для красного словца сказала, потому что будить вообще никого не могу. Для меня самое тяжелое — поднимать детей в школу: очень жалко нарушать их сон! И я научила этому свою семью: сон у нас священен. Раньше Андрей Сергеевич мог хлопать дверью, слушать громкую музыку. Но со временем заметил, как я к этому отношусь, как берегу сон его и детей. И сейчас, если спит хоть один человек, дома у нас тишина.

— Много времени ушло на эту перемену?

— Время я не засекала. А другие перемены… Мы же взаимопроникающие частицы, находящиеся в ежедневном трении. И он меняется, и я меняюсь. Ведь когда люди живут вместе, они всегда достигают компромиссов. Если, конечно, хотят оставаться вместе и дальше. Отношения — любые, в том числе и супружеские, — это постоянное строительство. Не соглашусь с теми, кто говорит: «Вот еще, я на работе поработала — и дома должна? Любовь — это работа? Что за глупости!» Развивать отношения в любых ситуациях помогает дистанция и желание. Пусть и ссоры бывают, ну и что? Большое дело! Мне всегда хочется, чтобы Андрею Сергеевичу было хорошо. Правда, он про меня говорит: «Юля хочет, чтобы всем было хорошо». У меня есть ближайшая подруга — так муж мне заявляет, что я люб­лю его не больше, чем ее. Это, конечно, неправда. Ему просто хочется услышать, что это не так. Кстати, от него самого неправды не услышишь. Я ему верю безгранично: это человек, который никогда не врет. Ему просто лень это делать! Если спектакль прошел неудачно, он никогда не будет меня щадить, успокаивать: мол, в этой сцене было хорошо, а в той не очень… Сразу скажет, что спектакль запороли. Я же могу ему возразить, что это был лучший спектакль в моей жизни! Хотя у актера нет правильного впечатления от своей игры. Нам с Сашей Домогаровым кажется, что мы хорошо сцену провели, но вот в гримерку заходит Андрей Сергеевич — и начинается: «Что вы затянули? Где ритм?!» Если я хорошо выгляжу, он может сказать это двадцать раз за час, но и когда выгляжу плохо — столько же раз за то же время. И добавит, что мне нужно отдохнуть.

— Но как раз когда выглядишь плохо, хочется услышать от близкого человека, что ты неземная красавица, — в качестве поддержки. Ты же себя тогда и чувствуешь по-другому…

— Нет, это такие детские игры, которые еще работают, когда люди вместе живут недолго. Я вот вообще не знаю, что такое красавица. Мне кажется, что женщина, у которой не самые правильные черты лица, не подходящие под современный стандарт, может быть очень красивой — когда, например, что-нибудь говорит или делает или когда пытается понравиться мужчине…

Мы Маруське все время повторяем, что она красавица. Ей все без конца твердят, что она умница, а я считаю, что девочка должна знать, что она выглядит хорошо. Это очень важно, она должна ощущать себя красивой. Чувство уверенности в себе должно воспитываться во всех направлениях. Естественно, никому не нужна кукла Барби, которая ничего не соображает, но с умом у Маруси все в порядке, это ясно, и я ее хвалю за внешность. А она молодец. Я вот не умею держать удар комп­лиментов. Когда мне говорят, что я красивая, не могу принять комплимент как английская королева, с холодно-приветливым видом. А Маруся умеет.

— Похожи они с Петей? Принципы их воспитания одинаковы? Или с мальчиками надо по-другому — давать им больше свободы?

— Тут многое выбирается на подсознательном уровне. Муж утверждает, что я больше люблю сына. Мне же кажется, это ерунда: я их одинаково сильно люблю. Может быть, к сыну отношусь по-другому, потому что чувствую уважение к его мужскому характеру. Петька ранимый, не любит, когда кто-то над ним подшучивает, — очень болезненно переживает. Но в то же время сам он потрясающий клоун: ему нравится, если люди смеются, когда он их веселит. Раньше, когда я уезжала, он всегда заболевал, это был сигнал: «Возвращайся срочно, я без тебя не могу!»

Маня же от переживаний не болеет: эмоции выплескивает сразу, будь то смех или слезы. Она очень скучает по мне, даже если отлучаюсь ненадолго — между нами сохранилось ощущение неразрезанной пуповины. Точно так же страстно я в этом периоде детства обожала свою маму. Нет, я и сейчас безусловно ее люблю! Но в детстве вела себя как натуральный клей: приклеивалась и не отпускала. Мама нужна была 24 часа в сутки. А Пете очень хорошо с папой. Когда сын родился, первым он начал улыбаться Андрею Сергеевичу. Уже в месяц понимал, что его берет на руки папа, — и расплывался в улыбке. Я тогда ужасно ревновала и переживала!

— Есть у детей и папы любимые совместные занятия?

— С Петей они могут смотреть приключенческое кино с погонями. Или документальные фильмы про животных. Тигры, львы, касатки — Петьку все хищное интересует. Маня очень хочет заниматься музыкой, хотя слух у нее не абсолютный. Андрей Сергеевич считает, что в этом случае надо либо бросать бесполезное занятие, либо проводить за ним по 3-5 часов в день, как он сам когда-то. Этой возможности у Маруси нет, потому что в школе занятия заканчиваются очень поздно. Так что дочь только один-два раза в неделю на час ходит к педагогу. Может быть, это смешно, но она упрямо продолжает начатое.

Еще Маша неплохо рисует, Петя — вообще замечательно, и пока мы решили ничего не делать с этим, подождать чуть-чуть. А Маша хорошо чувствует цвет, свет. И папа с ними рисует. Он как-то научил Машу рисовать лошадь. Мне об этом сын рассказал, когда мы летели в самолете. И Петя мне сказал: «Мам, хочешь, я тебя научу рисовать лошадь? Вот папа Маню научил, но это не то — я тебя лучше научу».

— Учитель растет… А ведь еще недавно вы легко могли его убедить, что машинки в магазине игрушек не продаются — просто выставлены, как в музее…

— Теперь номер уже не проходит. Но в Деда Мороза он пока верит свято. Маша вот в этот раз бунт устроила: не хотела писать Деду Морозу. Оно и понятно: 13-й год идет. Я говорю: «Маня, напиши!» Она: «Я же знаю, что нет никакого Деда Мороза». Я ей: «Не напишешь — сюрприза не будет. И вообще, не мешай Петьке. Из-за упрямства ты можешь разрушить человеку целый мир». В итоге она, конечно, написала письмо.

— Что же вы дарите детям, не желая их сильно разбаловать? И мужу, у которого все есть?

— Подарки должны быть симпатичные, с юмором. В прошлом году я нечаянно решила вопрос с подарками для Андрея Сергеевича на несколько праздников вперед. Он очень любит ручки. На прошлый Новый год я подарила ему милую ручку. И она очень Андрею Сергеевичу полюбилась. Потом я натолкнулась на карандаш в том же стиле — и он был подарен на день рождения. Теперь можно вручать точилку для карандаша и другие письменные принадлежности в одном стиле. Андрей Сергеевич тоже дарит мне какие-то браслетики, шкатулочки, к которым обязательно прилагается записочка…

Я родилась 16 августа, Андрей Сергеевич — 20-го. И мы уже лет пять отмечаем оба дня рождения вместе, обязательно дома. Знаете, этот праздник сделался моим любимым как раз тогда, когда я стала к нему равнодушной. Раньше ждала его, переживала, подводила итоги, а в последние лет шесть мне совершенно все равно! Я просто радуюсь возможности пожить и повеселиться несколько дней в большой компании друзей. В прошлый раз к нам приезжало человек 25. Андрей Сергеевич любит, чтобы дома было много народа. А для меня это стресс: я же очень ответственный человек, переживала, всем ли удобно, могла встать в 4 утра, чтобы испечь свежий хлеб. Сейчас уже набила руку, у меня все легко получается. Я рада готовить для друзей, накрывать для них стол, вязать букетики из цветов и класть на салфетку каждому. И все это время ощущать приподнятость настроения от ожидания праздника! Вот этому муж меня научил — радоваться большому количеству людей.

— И как вам удается оставаться вдвоем? Не с детьми, не с гостями и не в гостях, не с партнерами по ресторанному бизнесу…

— Я люблю ходи­ть с мужем в магазин, вместе покупать вещи и мне, и ему. С одной стороны, нам ничего уже и не нужно, с другой — в этом есть проявление физической любви. Это как завтракать или ужинать вместе. Мне неинтересно ходить по магазинам с подружками, спрашивать у них, идет ли мне то или иное платье. Другое дело, когда мой мужчина говорит: вот это примерь, вот это надень. Или я ему говорю, что этот пиджак мы обязательно берем… Такие походы — прекрасная часть любовных отношений, как мне кажется.

— Какие у вас случались в последнее время удачные находки?

— В прошлом году у нас были съемки в Милане, и паузу в 20 минут мы использовали, чтобы заскочить в магазин. Я увидела там темно-синий мягкий пиджак. Муж любит такие уютные неструктурированные вещи без жесткой линии кроя. Сейчас супруг в нем постоянно ходит, и все ему говорят: «Андрей Сергеевич, какой хороший пиджачок!» А ведь он сначала сопротивлялся! Я же, когда он что-то выбирает для меня, чаще соглашаюсь: у него глаз — алмаз, он интуитивно чувствует, что хорошо, что плохо. Андрей Сергеевич не любит модные вещи. Недавно мне понравилось одно пальто, я мужа два раза в магазин таскала. Он говорил: «Юля, ты в нем выглядишь как модель, ну и что? Это совершенно однодневная вещь: слишком модно, а значит, неправильно».

— Так кому, как не звездам, носить модные вещи?

— Я очень хорошо знаю, кто из нас с мужем звезда. Когда любишь, начинаешь боготворить. Я им восхищаюсь и отдаю себе отчет, где я, а где Кончаловский. У него совершенно другой масштаб личности, он звезда мирового уровня. Его звездность имеет внешние проявления, что очень важно. Я имею в виду эту его элегантность, обаяние, манеру вести себя, жесты… Вот как Никита Сергеевич (Михалков)  — звезда абсолютная. Если вы с ним на личную встречу попадете, поймете, что от его обаяния невозможно скрыться. А если уж он захочет вам понравиться — все, можно остаться с разбитым сердцем на всю жизнь. Егор (Кончаловский — режиссер, сын Андрея Кончаловского) такой же. У Пети это есть. Сергей Владимирович был таким же. Я думаю, что тут есть какая-то генетическая формула… Могут быть гениальные актеры, но не звезды. Питер О’Тул в каком-то фильме играет старую звезду, которую пробуют вернуть на сцену. И он там говорит: «Я звезда, я не артист — это абсолютно разные вещи». Естественно, иногда это совпадает, как в случае, например, с Кончаловским.

— Эта магия звездного жеста и голоса дома сохраняется?

— Дома человек все равно становится родным как тапочки. Ты неизбежно узнаешь его привычки, запоминаешь, где он что оставляет. И если он теряет очки, ты знаешь, где их искать… У нас был фантастический случай в Лос-Анджелесе. Он поплавал в бассейне, а когда вышел, сказал: «Юля, я не могу найти часы». Я сразу пошла к нужному кусту и взяла их, хотя никакого рационального объяснения — почему к кусту, почему именно к этому — у меня не было. Ничем, кроме цыганской интуиции, объяснить такие случаи не могу. У меня же прабабка была донская цыганка, дед-казак украл ее из табора, и она родила ему много красивых детей.

— А правнучке прабабушкин дар пригодился в поиске часов…

— Ну не то чтобы дар, просто интуиция: часы и очки я знаю где искать. Хотя такие вещи нельзя вслух произносить, потому что произнес — и потерял.

— Мне кажется, что я в людях неплохо разбираюсь — и действительно очень редко ошибаюсь. Вижу, когда человек моей планеты и когда — не моей. Необязательно хороший или плохой. Просто чувствую, подходит кто-то для общения или нет. Пару раз я над собой работала, говорила себе: перестань, попробуй, откройся для общения, а потом выяснялось, что связываться с тем человеком не стоило. И муж замечал: «Как же ты была права, видела это с самого начала!»

— Ну а когда вы с Андреем Сергеевичем познакомились, что сказала ваша интуиция?

— Абсолютно ничего, тишина была полная. И хорошо! Мне кажется, когда люди начинают встречаться, нервность здорово мешает влюбленности. Но она возникает, когда боишься потерять человека. Я же не хотела ни гарантий, ни постоянного присутствия.

— Когда Маша родилась. Был недолгий период, когда я себя чувствовала незащищенной. У меня, с одной стороны, была полная эйфория. Я не знаю, что такое послеродовая депрессия, у меня оба раза была послеродовая эйфория. А с другой — мне была очень нужна его помощь, поддержка. Но хватило мозгов не требовать, чтобы он был рядом со мной, помогал мыть ребенку попу…

— Вы не требовали, но он все равно почувствовал?

— Все случилось так, как случилось. Слава Богу.

Семья: жена — Юлия Высоцкая, актриса, телеведущая; дети — Егор Кончаловский (от брака с актрисой Натальей Аринбасаровой), Александра (от брака с переводчицей Вивиан Годе), Наталья и Елена (от брака с диктором Ириной Мартыновой), Дарья (мать — актриса Ирина Бразговка), Мария (12 лет) и Петр (8 лет) — от брака с Юлией Высоцкой

Образование: окончил режиссерский факультет ВГИКа

Карьера: снял фильмы «Первый учитель» (1965), «История Аси Клячиной, которая любила, да не вышла замуж» (1966), «Дворянское гнездо» (1969), «Сибириада» (1978), «Возлюбленные Марии» (1984), «Поезд-беглец» (1985), «Гомер и Эдди» (1989), «Танго и Кэш» (1989), «Глянец» (2007), «Щелкунчик и Крысиный король 3D» (2011)

16 августа 1973 года в Новочеркасске (Ростовская обл.)

Образование: окончила Белорусскую академию искусств и Лондонскую академию музыкального и драматического искусства

Карьера: снялась в фильмах: «Пойти и не вернуться», «Дом дураков», «Солдатский декамерон», «Глянец» и др. Ведущая программ «Едим дома!» и «Завтрак с Юлией Высоцкой» (НТВ). Автор 26 книг о кулинарии и здоровом образе жизни. В 2011 году открыла в Москве гастрономический ресторан «Ёрник» и основала авторскую кулинарную студию

www.tele.ru

Андрей Кончаловский: «Чтобы похудеть, я голодал по 10 дней» | Персона | Культура

Например, получить премию «Оскар», на которую он номинирован со своей новой картиной «Рай». Российский зритель эту работу Андрея Сергеевича сможет увидеть в кинотеатрах страны буквально в ближайшие дни.

Не дожидаясь болезни

Сергей Грачёв, «АиФ. Здоровье»: Андрей Сергеевич, если позволите, хотел бы с вами не про кино поговорить, а про здоровье. Не секрет, что вы были одним из первых, кто завёз в Россию БАД. Уже позже началась повальная мода на эти биодобавки, пошла реклама и так далее. В итоге одни в этих препаратах разочаровались, другие в них поверили. А у вас разочарования в биодобавках не возникло?

Андрей Кончаловский: Поддержание здорового образа жизни гораздо шире, чем просто употребление БАД. Вот чем лекарство отличается от биодобавок? Тем, что лекарство должно вас лечить. А БАД помогают избежать болезни, а соответственно её лечения. Когда меня спрашивают: «Принимая то-то и то-то, ты чувствуешь себя лучше?» Я говорю: «Нет! Но я не чувствую себя хуже». Я бы назвал биодобавки частью превентивной медицины. Превентивная медицина не лечит, а занимается поддержанием процессов в организме, которые замедляют процесс старения.

– Не кажется ли вам, что в российском обществе отношение к собственному здоровью несравнимо более наплевательское, чем в европейском, американском?

– Вы абсолютно правы. В России люди к своему здоровью как относились абсолютно наплевательски, так и относятся. Авось пронесёт…

– Чем вы это объясняете?

– Тут множество факторов. Наверное, во многом это связано с благосостоянием людей. О своём здоровье, как правило, думают люди, которые заработали деньги, которые могут себе позволить качественное лечение, обследования. Но у нас, к сожалению, большая часть нации живёт совсем по-другому, нежели узкая прослойка общества с европейским сознанием. Она живёт в нерациональном представлении о жизни и в рациональной, по её мнению, вере в то, что Бог не выдаст.

Движение – жизнь!

– В какой период жизненного пути вы пришли к осознанию того, что нужно придерживаться здорового образа жизни, правильно питаться, вести активный образ жизни?

– Это произошло довольно рано… Когда я был студентом консерватории, то очень много времени проводил за роялем. Не знаю, повлиял ли на меня малоподвижный образ жизни или что-то ещё, но я был весьма полным молодым человеком. Полным, но при этом любопытным. Я стал задумываться о том, как мне похудеть. Идеи были разные… Изучал и пробовал голодание по системе профессора Николаева. Увлёкся бегом.

Андрей Кончаловский и Юлия Высоцкая. Андрей Кончаловский и Юлия Высоцкая. Фото: www.globallookpress.com

– Извините, а сколько вы весили?

– 95 килограммов. Но, поскольку я человек высокий, жирным не был. Просто толстым. Но тем не менее вес мне мешал. И я стал с ним бороться. На меня тогда очень повлияла книга Юрия Николаева «Голодание ради здоровья». Это было довольно давно, в конце 60‑х…

– Вы говорили об увлечении бегом. А сейчас вы себя спортом мучаете?

– Нет, спортом себя очень Юля мучает (жена Андрея Кончаловского, актриса Юлия Высоцкая. – Ред.). Но при этом я знаю, что спорт мне необходим абсолютно! Только то, что движется, то живёт. То, что не движется, то отмирает. Я, в общем, стараюсь каждый день пропотеть, обязательно пропотеть от физического упражнения…

О пользе ограничения

– Скажите, как можно удержаться на каких-то диетах и ограничениях, когда ваша жена так здорово и аппетитно готовит, при этом далеко не всегда диетические блюда?

– Как правило, среди того, что она готовит, приблизительно половина блюд имеют в своей основе оливковое или подсолнечное масло. Ну а кроме того, можно позволить себе любое блюдо и любые исключения, если у этого блюда правильный «фон».

– Что вы имеете в виду?

– Ну, например, мой личный пищевой «фон» – это всевозможные каши (гречневая, овсяная, пшеничная и так далее). Ещё варёная рыба. При таком питательном «фоне» ты время от времени можешь позволить себе всё что угодно!

Кстати, Юлька часто голодает, по меньшей мере два раза в неделю. Я раньше голодал довольно часто, причём по 10 дней. Сейчас как-то я уже смотрю на это по-другому – не голодаю, а устраиваю разгрузки. Недаром же вся архаическая, вечная мудрость говорила о постах.

Дефицит необходим человеку. Вспомните, например, дефицит информации. Какая была любо­знательность у людей! Сейчас всё стоит на полках… И так же и с едой. Когда дефицит, сам сознательно себя ограничиваешь, тогда получаешь гораздо больше удовольствия от того, что потом себе позволяешь.

Мы живём в мире, где слишком много удобств, изобилия, соблазнов. А для физического, душевного здоровья абсолютно необходимо изобилие покоя и каких-то разумных самоограничений, самоконтроля.

www.aif.ru

Невероятное похудение 16 летней дочери Егора Кончаловского

С раннего детства и еще совсем до недавнего времени Маша имела весьма пышные женские формы и весьма милые щечки. Она за небольшой период времени сумела сильно похудеть, распрощавшись с около 30 килограммами.

Со слов девушки, главными составляющими успеха в похудении для нее было соблюдение режима питания и физические нагрузки. Но самое основное, по ее мнению, это нацеленность на результат и сила воли. Как говорит сама девушка, особых трудностей она не испытывала.

Дочь Кончаловского и Толкалиной похудела на 30 кг: подробности похудения, которые девушка сообщила в интервью для журнала Hello

Как можно заметить из последних выложенных фото на личной страничке в сети Instagram, Маша Михалкова, именно так себя называет девушка, сильно преобразилась. Как отмечают многие друзья и просто подписчики Маши, сильно похудевшая девушка прекрасно смотрится в новом облике. Ей удалось сбросить около 30 кг.

Ошеломляющих результатов девушке удалось достичь за год. В интервью журналистам девушка рассказала как же ей удалось так феноменально похудеть. Процесс похудения 16 летняя девушка начала с правильного питания и дополнила его спортом.

Далее последовали эксперименты с разными диетами. Со слов девушки, в ее успешном преобразовании нет ничего особенного. Это не было архисложно и каждый способен сделать такое, главное сильно захотеть.

Дочь Кончаловского и Толкалиной похудела на 30 кг: хобби, увлечения и планы на будущее девушки

Маша, дочь Любови Толкалиной и Егора Кончаловского, учится в 10-м классе «Красносельского» лицея. В интервью журналу Hello девушка сказала, что хочет чтоб ее будущее было связано с исскуством. Она планирует поступать в МГУ на искусствоведческий факультет или в Академию художеств им. Репина.

Судя с публикациями девушки, она любит и старается много путешествовать. Также  увлекается искусством и просто в восторге от творчества да и от самой по себе актрисы Одри Хепберн. Как даже написала Маша под одной из фото актрисы у себя в паблике – “Одри Хебберн, моя любимая актриса и идеал человеколюбия, грации, красоты, сострадания, стиля и любви для меня.”

Также Мария обожает  кататься на лошадях. В чем можно удостоверится увидев ее фото и подпись под ним в Instagram  “Пока хорошая погода, и пока лето до конца еще нас не покинуло, мы ( я и этот прекрасный коняка- Ярослав) решили что проведем свой выходной голопя по златоосенним полям и перелескам”.Маша является очень творческой личностью, хотя это и не удивительно имея таких родителей. Она играет на пианино, практикует в сочинении музыки и написании песен. Еще с раннего детства увлекается рисованием.

Мария даже успела создать иллюстрации к книге своей бабушки в 2017 году, известной писательницы Натальи Кончаловской "Наша древняя столица".

Дочь Кончаловского и Толкалиной похудела на 30 кг: отношение известных родителей к похудению дочери

Как сообщает мать девушки, Любовь Толкалина, что она сильно волнуется за дочь. Знаменитая актриса также старается следить за питанием дочери, заставляет ее кушать хоть немного. И даже торгуется с дочерью, предлагая ей деньги в обмен на то, что Маша хоть немного поест.

Толкалина регулярно делится с своими фанатами фотографиями в микроблоге. На милых семейных фото рядом с актрисой позирует стройная, худенькая дочь Маша. Что касается отца девушки, то он старается уделять как можно больше времени дочери. Даже не смотря на то, что родители Маши находятся в разводе и не живут вместе, Егор тоже принимает участие в воспитании дочери.

По мнению мамы, Любови Толоконниковой, у Маши есть способности к искуству, которые он проявляла еще с детства и которые необходимо развивать. Также, не без известнейшая актриса, сообщила, что старается привлечь дочь к своей работе.

 

rsute.ru


Смотрите также